отступаем!      
 

Физиологическое учение академика И. П. Павлова в психиатрии и невропатологии 1951 — обложка.

 

АКАДЕМИЯ МЕДИЦИНСКИХ НАУК СССР

ВСЕСОЮЗНОЕ ОБЩЕСТВО НЕВРОПАТОЛОГОВ И ПСИХИАТРОВ

ФИЗИОЛОГИЧЕСКОЕ

УЧЕНИЕ

АКАДЕМИКА И. П. ПАВЛОВА

В ПСИХИАТРИИ И НЕВРОПАТОЛОГИИ

Материалы стенографического отчета

объединенного заседания расширенного Президиума АМН СССР и пленума Правления Всесоюзного общества невропатологов и психиатров

11—15 октября 1951 г.

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО МЕДИЦИНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ МЕДГИЗ — 1952 — МОСКВА



В. М. БАНЩИКОВ, Н. В. КОНОВАЛОВ, С. В. КУРАШОВ, С. А. САРКИСОВ, А. В. СНЕЖНЕВСКИЙ, И. В. СТРЕЛЬЧУК, О. В. КЕРБИКОВ, Р. А. ТКАЧЕВ,







ВЫСТУПЛЕНИЕ

вице-президента АМН СССР

Я. Я. Жукова-Вережникова

Товарищи! Позвольте от имени оргкомитета открыть объединенное заседание расширенного Президиума Академии медицинских наук СССР и пленума Правления Всесоюзного общества невропатологов и психиатров, посвященное физиологическому учению И. П. Павлова в невропатологии и психиатрии.

От имени Научного совета по проблемам физиологического учения академика И. П. Павлова при Президиуме Академии наук СССР вступительное слово предоставляется действительному члену Академии медицинских наук СССР А. Г. Иванову-Смоленскому.





ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Действительный член АМН СССР

проф. А. Г. Иванов-Смоленский

Прошло уже около полутора лет с тех пор, как состоялась объединенная сессия Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, посвященная проблемам физиологического учения И. П. Павлова и имевшая огромное значение для развития советской науки, в особенности для физиологии и медицины.

Мы хорошо знаем, как высоко ценили труды И. П. Павлова и как всемерно содействовали его научной работе В. И. Ленин и И. В. Сталин.

Объединенная сессия Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР еще раз убедительно показала, как велика неустанная забота коммунистической партии и советского правительства о создании наиболее благоприятных условий для развития передовой советской науки, в том числе медицинской науки.

Следует подчеркнуть, что постановкой вопроса о путях дальнейшей разработки научного наследия И. П. Павлова, о своевременности и необходимости критического подхода к создавшемуся здесь положению мы были обязаны Центральному Комитету ВКП(б), великому корифею и знаменосцу передовой советской науки товарищу Сталину. (Бурные овации всего зала в честь товарища Сталина. Все встают.)

Позвольте напомнить вам некоторые факты, относящиеся к объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР.

Объединенная сессия подчеркнула, что «Созданный великим русским физиологом И. П. Павловым естественно-научный объективный метод изучения жизненных функций организма, а также его оригинальные исследования по физиологии кровообращения, учения о пищеварении и трофической иннервации, в особенности же его гениальное учение о высшей нервной деятельности, знаменуют новую эпоху в развитии творческого естествознания» 1.

Объединенная сессия отметила огромное значение научных идей И. П. Павлова для развития клинической медицины, что прежде всего, конечно, относится к психиатрии и невропатологии. Сессия отметила также существенные успехи, достигнутые в области экспериментальной и клинической патофизиологии высшей нервной деятельности, в выяснении зависимости ряда патологических процессов от состояния коры больших полушарий, в вопросе о восстановлении нарушенных функций нервной системы, в применении лечебного сна при различных болезненных состояниях и т. д.

Но в то же время объединенная сессия двух академий со всей убедительностью показала, что в целом фактические и теоретические результаты в области разработки научного наследия И. П. Павлова далеко не соответствуют задачам, поставленным партией и правительством перед отечественной физиологией и медициной.

В постановлениях сессии, как вы знаете, записано, что «Разработка научного наследия Павлова во многих отношениях не шла по столбовой дороге развития его идей» 1.

Развитие научных идей И. П. Павлова и проникновение его учения в отечественную медицину и физиологию в ряде случаев встретили упорное сопротивление со стороны проводников различного рода метафизических, носящих идеалистический и механистический характер лженаучных концепций. Упорно сопротивлялись, как сказано в постановлениях сессии, павловскому учению, а порой вели с ним ожесточенную борьбу не только некоторые физиологи и психологи, но также и некоторые невропатологи, а особенно психиатры.

Сессия обсудила слабое, недостаточное внедрение павловского учения в медицину и подчеркнула, что завет великого ученого, что физиология должна стать научной основой медицины, остался невыполненным. В наибольшей степени сказанное касается психиатрии и невропатологии.

Постановления сессии, перечисляя учреждения и организации, несущие ответственность за создавшееся положение, прежде всего указывают на Министерство здравоохранения СССР и в особенности отмечают Президиум Академии медицинских наук СССР.

Указывая на громадное значение павловского учения для перестройки медицины на новых научных основаниях, резолюции сессии в то же время подчеркивают следующее: «Открытия И. П. Павлова в области высшей нервной деятельности как величайшее достижение современной науки о мозге являются могущественной естественно-научной основой материалистического мировоззрения, грозным оружием нашей идеологической борьбы со всеми проявлениями идеализма и мракобесия».

Как известно, в целях дальнейшей разработки учения И. П. Павлова и укрепления связи этого учения с практикой сессия предложила ряд необходимых организационных и научных мероприятий в области физиологии и медицинских дисциплин, в частности, в области психиатрии и невропатологии.

Сюда относится следующее:

во-первых, пересмотр планов научной работы с целью широкого развертывания исследований, развивающих научные идеи И. П Павлова;

во-вторых, предложение обратить особое внимание на исследования по физиологии и патологии высшей нервной деятельности животных и человека, на изучение второй сигнальной системы в ее взаимодействии с первой сигнальной системой, на экспериментальное изучение важнейших проблем клинической и профилактической медицины в свете павловского учения, на разработку новых методов лечения, опирающихся на учение И. П. Павлова, и т. д.;

в-третьих, введение в программу медицинских институтов специального курса физиологии и патологии высшей нервной деятельности, а в программу подготовки аспирантов по медицинским специальностям—обязательного курса физиологии;

в-четвертых, усиление подготовки научных кадров по линии павловского учения не только в лабораториях, но и в клиниках;

в-пятых, создание нового специального журнала, посвященного проблемам высшей нервной деятельности, а также развертывание широкого обсуждения основных проблем павловского учения.

В заключение своих постановлений объединенная сессия призвала всех работников в области физиологии и медицины на основе свободной научной критики и самокритики творчески развивать великое учение И. П. Павлова на благо народа.

Мы можем с большим удовлетворением отметить, что ряд мероприятий, вытекающих из постановлений сессии и в том или ином отношении обеспечивающих их выполнение, в настоящее время уже воплощен в жизнь.

Сюда относятся: организация в Ленинграде нового Института физиологии имени И. П. Павлова, а в Москве — открытие Института высшей нервной деятельности, причем оба института находятся в составе Академии наук СССР; организация и выход в свет, согласно постановлению Президиума Академии наук СССР, нового журнала, посвященного проблемам высшей нервной деятельности и носящего имя И. П. Павлова; проведение по инициативе Общества патофизиологов, поддержанной Центральным институтом усовершенствования врачей, специального декадника по вопросам павловского учения для патофизиологов и физиологов; организация при Президиуме Академии наук СССР научного совета по проблемам физиологического учения И. П. Павлова и т. д.

Однако, наряду с этими бесспорно ценными достижениями, мы, к сожалению, должны признать и наличие существеннейших недочетов в выполнении постановлений объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР.

В порядке свободной критики и самокритики мы должны сказать, что некоторые из постановлений сессии выполняются слабо или даже совсем не выполняются.

Это касается прежде всего важнейших вопросов: подготовки и повышения квалификации медицинских, особенно клинических, кадров в области павловской физиологии и патофизиологии, а также обеспечения работы медицинских научных учреждений по развитию павловского учения, т. е. обеспечения наиболее тесной связи между медицинскими, в первую очередь клиническими дисциплинами и павловской физиологией.

Наконец, было бы неправильно думать, что с окончанием сессии работа по критическому анализу положения в развитии павловского учения завершена. Это относится не только к физиологии, но и к медицине, не только к лаборатории, но и к клинике, не только к теории, но и к практике.

«Объединенная сессия до сих пор игнорируется психиатрами, а Академия медицинских наук СССР не разоблачает ан-типавловских позиций, господствующих в некоторых психиатрических „школах”», — писал недавно акад. К. М. Быков2.

Неоспоримо, что наиболее остро недостаточная связь между павловским учением и медициной, а также ложные, ошибочные установки в этом вопросе чувствуются в клиниках нервно-психических и нервных заболеваний, для которых значение павловского учения особенно велико.

Отсюда же становятся ясными цели и задачи данного собрания.

Прошло уже около полутора лет, как были вынесены и приняты постановления объединенной научной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, посвященной проблемам физиологического учения И. П. Павлова.

Естественно, возникает вопрос, как эти постановления выполняются и проводятся в жизнь в области психиатрии и невропатологии.

В какой мере выявлены, осознаны и исправлены в порядке свободной критики и самокритики ошибочные установки и ложные направления, имевшие место в этих медицинских дисциплинах? Что сделано за эти полтора года, в особенности нашими ведущими клиницистами-психиатрами и невропатологами в деле разработки учения И. П. Павлова применительно к задачам клиники, для дальнейшего развития связей между павловской физиологией и медицинскими дисциплинами? Какие мероприятия осуществлены или по крайней мере намечены, запланированы в психиатрии и невропатологии по линии подготовки и повышения квалификации кадров в области павловского учения? В какой степени учтены постановления сессии относительно пересмотра программ и перестройки соответствующих курсов — в данном случае курсов психиатрии и нервных болезней — на основе павловской физиологии в медицинских институтах и институтах усовершенствования врачей? Наконец, можно ли считать, что журнал «Невропатология и психиатрия», шедший до недавнего времени по ложному пути, перестроил надлежащим образом свою работу в духе постановлений объединенной сессии и стал подлинным проводником научных идей И. П. Павлова в психиатрии и невропатологии?

Нет сомнений, что все эти вопросы живо интересуют и волнуют нашу медицинскую общественность, и можно надеяться, что они не только найдут здесь ответ, но в процессе их обсуждения и принятия соответственных решений послужат новым стимулом для всемерного и неотступного выполнения постановлений объединенной павловской сессии двух академий применительно к задачам отечественной невропатологии и психиатрии и в полном согласии с убеждением И. П. Павлова в том, что «понимаемые в глубоком смысле физиология и медицина неотделимы».

В заключение позвольте искренно пожелать успеха и плодотворных результатов в предстоящей работе, направленной на пользу отечественной науки, на пользу советской медицины и советского здравоохранения, на благо нашего великого народа. Позвольте пожелать, чтобы в этой работе по мере всех своих сил мы смогли содействовать поднятию отечественной медицинской науки на непревзойденную высоту в соответствии с указаниями нашего гениального вождя, учителя, знаменосца передовой науки и мирного труда товарища Сталина. (Аплодисменты.)





СОСТОЯНИЕ ПСИХИАТРИИ И ЕЕ ЗАДАЧИ В СВЕТЕ УЧЕНИЯ И. П. ПАВЛОВА

А. В. Снежневский, В. М. Банщиков, О. В. Кербиков, И. В. Стрельчук

Прошло почти полтора года со времени созванной по инициативе товарища Сталина объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, посвященной проблемам физиологического учения И. П. Павлова. Научная сессия продемонстрировала отеческую заботу большевистской партии, советского правительства и лично товарища Сталина о дальнейшем подъеме советской науки, о развитии павловской физиологии и медицины. В докладах К. М. Быкова и А. Г. Иванова-Смоленского и в развернувшейся борьбе мнений были вскрыты недостатки в разработке физиологического учения И. П. Павлова и намечены пути дальнейшего развития советской медицины. Сессия двух академий явилась торжеством павловского учения в физиологии и медицине; сессия положила начало дальнейшему творческому развитию павловского учения в области психиатрии, вскрыла существование лженаучных антипавловских концепций, тормозивших почти в течение 20 лет прогресс советской психиатрии.

Сессия способствовала развертыванию принципиальной критики во всех отраслях медицинской науки, в том числе в психиатрии. Критика в этой области, как констатировала VI сессия АМН СССР, особенно важна: в психиатрии еще далеко не покончено со старыми, антипавловскими позициями; обнаруживается непонимание того, как нужно применять павловское учение в психиатрии, а также ряд ложных концепций и неправильных представлений по основным вопросам психиатрии.

В настоящее время психиатры приступили к ответственнейшей работе по осуществлению решений сессии. Коллективное обсуждение на основе критики и самокритики вопросов психиатрии на данном расширенном заседании Президиума АМН СССР и пленума Правления Всесоюзного общества невропатологов и психиатров при участии представителей Министерства здравоохранения СССР является особенно важным. Это совещание — смотр достигнутого после павловской объединенной сессии, оно должно вскрыть недостатки во всей нашей работе.

Социалистический строй, осуществление права на труд, права на отдых, непрерывный рост благосостояния масс, сталинская забота Советского государства о здоровье народа обеспечили в нашей стране резкое снижение заболеваемости, в том числе и нервно-психической. Советское здравоохранение принимает все меры к дальнейшему снижению нервно-психической заболеваемости. У нас созданы все необходимые условия для оказания помощи в самых начальных стадиях нервных и психических заболеваний:    радикально перестроены психиатрические больницы, они оборудованы необходимыми лабораториями, обеспечены квалифицированными кадрами, в стране имеются все возможности для лечения больных всеми новейшими способами.

Советская психиатрия построена на подлинно гуманных основах, о которых могли только мечтать передовые русские психиатры прошлого.

В то же время за рубежом, особенно в Америке, отмечается неуклонный рост заболеваний психозами. За последние 25 лет в США количество психически больных удвоилось, и, по даннным Ноульса (1950), сейчас на каждые 18 жителей Америки в среднем приходится один психически больной. Степень переполнения американских психиатрических больниц не поддается описанию. Эти больницы превращаются в психиатрические колонии, где больные годами не обследуются врачами. К третьей части всех больных, находящихся в государственных больницах США, применяются так называемые «механические успокоители» — привязывание кожаными ремнями к кровати и т. п. По указке заправил Уолл-стрита широко пропагандируется варварская теория «эйтаназии» и «геноцида». Значительный рост нервно-психических заболеваний в США объясняется раздуванием «военного психоза», гонкой вооружений, безработицей и обнищанием масс, резким сокращением занятости трудящихся и снижением их жизненного уровня.

Большевистская партия и советское правительство создали в нашей стране все условия для того, чтобы исследовательская работа в области психиатрии велась на широкой научной основе. В первые же годы существования советской власти в Ленинграде по инициативе В. М. Бехтерева и при ближайшем участии А. Г. Иванова-Смоленского был организован Институт для увечных воинов (1918), в задачу института входило изучение мозга и психических заболеваний, созданы Московский государственный психоневрологический институт (1920), Институт судебной психиатрии имени В. П. Сербского (1921), Московский институт мозга (1924) и др.

В эти же годы великий русский физиолог И. П. Павлов приступил к разработке проблем психиатрии. В статье «Пробная экскурсия физиолога в область психиатрии» Павлов показал, что эти две области медицины неразрывно связаны между собой.

За годы советской власти смогли широко проявить свои творческие способности и внести значительный вклад в развитие советской психиатрии П. П. Кащенко, Л. А. Прозоров, Л. К. Громозова, В. М. Бехтерев, В. П. Осипов, П. Б. Ганнушкин, Е. К. Краснушкин, М. М. Асатиани, Ю. Я. Каннабих, Т. И. Юдин, А. Г. Иванов-Смоленский, П. Е. Снесарев,

В. П. Протопопов, Т. А. Гейер, В. А. Гиляровский, А. Д. Зурабашвили, И. Н. Введенский, А. Н. Бунеев и др.

Советскими психиатрами была проведена большая работа по реорганизации психиатрической помощи в целях построения ее на новых, подлинно гуманистических началах.

Советская психиатрия унаследовала лучшие, передовые черты нашей отечественной психиатрии. История отечественной психиатрии богата блестящими открытиями. П. П. Малиновский, А. Н. Пушкарев, И. М. Балинский, И. П. Мержеевский, В. X. Кандинский, С. С. Корсаков, В. П. Сербский и др., опираясь на материалистическую философию русских революционеров-демократов Радищева, Герцена, Белинского, Добролюбова и Чернышевского, были проводниками передовых материалистических идей в отечественной и мировой психиатрии. Талантливые представители русской психиатрии под влиянием идей И. М. Сеченова всегда стремились к физиологическому пониманию сущности психических расстройств. Это замечательное качество было свойственно именно нашим отечественным психиатрам, оно отличало русских психиатров от зарубежных; поэтому наша психиатрия всегда была самобытной и передовой.

Научная деятельность отечественных психиатров постоянно протекала в борьбе с идеализмом как в русской, так и в зарубежной психиатрии.

Подлинно научную теорию психиатрии, означавшую революционный скачок в развитии мировой психиатрии, как было уже указано, заложил в советские годы И. П. Павлов, который с 1918 г. приступил к изучению патофизиологических основ психических заболеваний.

Учение И. П. Павлова является научной основой психиатрии. Об этом ярко свидетельствуют работы самого Павлова и его выдающихся учеников — К. М. Быкова, А. Г. Иванова

Смоленского, М. К. Петровой, Н. И. Красногорского, М. А. Усиевича, Э. А. Асратяна и др.

Дальнейшим творческим развитием павловской патофизиологии высшей нервной деятельности, исследованием проблемы взаимоотношения первой и второй сигнальной системы, патофизиологии и клиники важнейших форм психических заболеваний — шизофрении, эпилепсии, циркулярного психоза, неврозов, а также созданием терапии этих заболеваний, основанной на павловском понимании патогенеза психических болезней, мы обязаны прежде всего А. Г. Иванову-Смоленскому.

Идеи И. П. Павлова в области изучения психозов и неврозов разрабатывались рядом советских ученых: Н. И. Красногорским, К. И. Платоновым, Н. П. Татаренко, И. О. Нарбутовичем, В. Н. Бирман, А. Д. Зурабашвили, В. К. Фаддеевой, Л. Б. Гаккель, М. И. Серединой, Ю. А. Поворинским и др.

Вполне естественно, что созданное И. П. Павловым и развивавшееся его учениками последовательное материалистическое учение в психиатрии должно было встретить яростное противодействие со стороны представителей идеалистической психиатрии. Эти представители во главе с А. С. Шмарьяном, М. О. Гуревичем, Р. Я. Голант и научными сотрудниками А. Б. Александровским и Л. П. Лобовой в течение почти 20 лет распространяли клеветническую версию об «огромной механистической опасности», которая якобы содержится в учении Павлова.

Первое столкновение и размежевание в психиатрии представителей материалистического учения с представителями идеалистической психиатрии произошло на созванной в Москве в июне 1932 г. конференции по шизофрении. Эта конференция должна была противопоставить точку зрения советской психиатрии на сущность самого распространенного психического заболевания (шизофрении) немецкой идеалистической точке зрения, изложенной в IX томе «Руководства по психиатрии» Бумке. Однако инициаторы этой конференции — А. С. Шмарьян, М. О. Гуревич, Л. С. Выготский и др. вместо того, чтобы противопоставить подлинное научно-физиологическое понимание сущности данного психического расстройства, ограничились лишь фразами о ведущей роли «социально-клинического изучения конкретной исторической личности». Под прикрытием этих же фраз пропагандировалось идеалистическое учение Клейста, Джексона, Крита, Гольдштейна и К. Левина. И только А. Г. Иванов-Смоленский, выступивший на этой конференции с критикой идеалистических взглядов на сущность шизофрении, противопоставил этой ложной концепции подлинно научное материалистическое понимание патофизиологии данного страдания, основанное на учении И. П. Павлова. В его докладе были изложены патофизиологические основы шизофрении, а также стадии ее развития — функциональная и деструктивная. Однако организаторы этой конференции, противопоставляя учению И. П. Павлова свои собственные «концепции» и «теории», сознательно преуменьшили значение доклада А. Г. Иванова-Смоленского, а в опубликованных трудах конференции поместили его доклад в самом конце. Более того, в предисловии, написанном Н. И. Гращенковым к трудам данной конференции, автор, отдав должное учению И. П. Павлова, тут же предостерегающе указал, что «... при разработке вопросов патофизиологии шизофрении нельзя забывать механистической опасности в понимании шизофрении, пренебрежение и игнорирование психологического направления» (Предисловие, стр. 4).

В дальнейшем эта ложная версия об «огромной механистической опасности», якобы содержащейся в учении И. П. Павлова, склонялась представителями идеалистического направления на все лады. A. С. Шмарьян, М. О. Гуревич и научные сотрудники А. Б. Александровский и Л. П. Лобова, возглавлявшие клиническую группу ВИЭМ, дискредитируя учение И. П. Павлова, препятствовали тем самым проникновению учения великого русского физиолога и в практическую психиатрию.

Развитие советской психиатрии вплоть до объединенной сессии проходило в обстановке все обостряющейся борьбы этих двух направлений. Декларативно критикуя зарубежные психоморфологические теории, М. О. Гуревич, А. С. Шмарьян и Р. Я. Голант на самом деле учению гениального физиолога противопоставляли чуждые нам идеалистические концепции «мозговой патологии», «интегральной» и «диэнцефальной психиатрии». Созданную ими фантастическую «динамико-физиологическую» концепцию они пропагандировали в качестве материалистической теории психиатрии.

Последовательную борьбу за внедрение учения И. П. Павлова в психиатрии продолжал проводить А. Г. Иванов-Смоленский. С особой остротой эта борьба велась в стенах ВИЭМ в 1936—1937 гг. Во время конференции по проблеме локализации в 1940 г. и на расширенном заседании Президиума Академии медицинских наук СССР при обсуждении решений сессии ВАСХНИЛ в 1948 г. Иванов-Смоленский в своих докладах вновь и вновь обращал внимание медицинской общественности на извращение учения И. П. Павлова и недостаточное развитие его гениальных идей. Но представители «мозговой патологии» не ограничивались только теоретической борьбой. Шмарьян, занимавший одно из ведущих положений в советской психиатрии, при поддержке А. Б. Александровско го (бывшего начальником Управления и членом коллегии Министерства здравоохранения СССР) и Л. П. Лобовой проводил ряд организационных мер против внедрения и дальнейшего развития павловского учения в психиатрии. А. Г. Иванову-Смоленскому постоянно отказывалось в предоставлении клинической и лабораторной базы, его работы не печатались в психиатрических журналах, его начинания бойкотировались представителями идеалистического направления в психиатрии. И только благодаря тому вниманию и поддержке, которую партия и правительство всегда оказывали и оказывают подлинно научному материалистическому учению, оказалось возможным дальнейшее творческое развитие идей великого русского физиолога И. П. Павлова.

Названная антипавловская группа, захватив явочным порядком ведущее положение в психиатрии, насаждала аракчеевский режим; извращенно представляя гениальное учение И. П. Павлова, запугивала научных работников и врачей якобы присущим И. П. Павлову механицизмом. При этом применялись методы размещения «своих людей» на ведущих постах в психиатрии, зажима свободной научной критики; пускались в ход ссылки на авторитеты буржуазной науки.

Однако широкие массы советских психиатров, руководствуясь марксистско-ленинской философией, никогда не принимали идеалистической концепции «мозговой патологии».

Развивая прогрессивные традиции отечественной медицины, большинство советских психиатров накопило огромный фактический клинический материал, который, однако, не мог быть соответствующим образом обобщен ввиду того, что некоторые монополисты в области психиатрии препятствовали проникновению учения И. П. Павлова в психиатрию. Вот почему такие прогрессивные психиатры, как П. Б. Ганнушкин, В. П. Осипов, во многом способствовавшие развитию советской психиатрии и воспитавшие большое количество молодых психиатрических кадров, не смогли применить учение И. П. Павлова в теории и практике своей специальности. Передовые советские психиатры проделали огромную работу в области изучения клиники, течения и распознавания психических заболеваний и в организации психиатрической помощи.

Тем не менее большинство советских психиатров, недостаточно владея павловским учением, ограничивалось лишь клинико-описательными и патологоанатомическими исследованиями. Учение И. П. Павлова они использовали робко и преимущественно в извращающей интерпретации Л. А. Орбели и П. К. Анохина, которых не случайно так рьяно пропагандировали представители «мозговой патологии».

Не владея естественно-научной теорией, многие психиатры нередко в той или иной степени оказывались в плену чуждых течений в психиатрии.

Необходимо подчеркнуть, что подобных ошибок не избежали и авторы настоящего доклада. Только павловская объединенная сессия помогла нам так же, как и многим врачам и научным работникам в области медицины, понять, каким великим источником научной правды является учение И. П. Павлова.

* * *

В настоящее время приходится удивляться, как могли в течение многих лет на страницах журналов публиковать, а в издательствах выпускать и выдавать за «материалистическую теорию» психиатрии уродливые идеалистические концепции типа «мозговой патологии» Шмарьяна, теории «дезинтеграции» Гуревича, «диэнцефальной» психиатрии Голант и т. п.

Однако это было так. Еще в период организации советского здравоохранения, когда необходимо было в первую очередь решить задачи оздоровления условий труда и профилактики заболеваний, ряд психиатров во главе с Л. М. Розенштейном (Москва) и Л. Л. Рохлиным (Харьков), позаимствовав у американских психиатров концепцию о якобы преобразующей социальные противоречия психогигиене, начали пропагандировать «теорию» вредности труда, согласно которой профессиональный труд является источником нервных и психических заболеваний промышленных рабочих. В связи с этим они предлагали устройство «психогигиенических коопераций» для организации межлюдских отношений (Врачебная газета, 1931). На страницах журналов в статьях отдельных психиатров неоднократно пропагандировалась менделевская генетика, евгеника, учение Кречмера, Фрейда, учение о мягкой шизофрении, концепции типа «мозговой патологии» Шмарьяна и т. п.

Теперь, после павловской сессии, особенно ясна порочность этих идеалистических концепций, которая была вскрыта с исчерпывающей полнотой А. Г. Ивановым-Смоленским, показавшим общность этих взглядов с зарубежными теориями «мозговой патологии» Клейста и Петцля.

В своем докладе на павловской сессии А. Г. Иванов-Смоленский подчеркнул, что игнорирование Клейстом и Петцлем физиологии и патофизиологии высших отделов центральной нервной системы «ничем не оправдано и могло найти объяснение лишь в шовинистических, антирусских и антисоветских тенденциях тогдашней немецкой психиатрии».

Представители лженаучной «мозговой патологии» явились проводниками этих реакционных взглядов в советскую психиатрию, пропагандистами безидейности, раболепия и низкопоклонства перед реакционной иностранщиной.

В своих выступлениях в последние годы Шмарьян и Гуревич пытались доказать, что избранное ими направление в психиатрии есть не что иное, как дальнейшее развитие направления, которое создал корифей отечественной психиатрии С. С. Корсаков.

Фальсифицируя историю отечественной психиатрии, они не нашли в себе мужества изложить действительную позицию, которую занимал в психиатрии С. С. Корсаков. С. С. Корсаков не был и не мог быть психоморфологом, ибо он хорошо знал «Рефлексы головного мозга» И. М. Сеченова и постоянно основывался в своих работах на этом классическом труде отца русской физиологии.

В основе фантастической «динамико-физиологической» теории Шмарьяна, Гуревича, Голант лежит отрицание учения И. П. Павлова об условных рефлексах как основного принципа деятельности нервной системы. Тем самым ленинская теория отражения подменяется идеалистической концепцией самопроизвольности функций головного мозга.

Спекулятивно используя марксистское положение о том, что психическая деятельность является функцией головного мозга, Шмарьян и др. локализовали отдельные психические функции в определенных областях головного мозга, механистически сводя всю психическую деятельность к независимым от внешней среды внутримозговым отношениям.

Авторы подобного рода теории, повидимому, полагали, что, механистически приурочивая отдельные психические функции к строго локализованным участкам головного мозга, они превращают идеалистическую сущность своих теорий в материалистическую. Однако механицизм в естествознании, как известно, является лишь обратной стороной идеализма, и поэтому любая разновидность механицизма является не чем иным, как характерной чертой различных идеалистических направлений современного буржуазного естествознания.

Идеалистическая сущность этой теории неизбежно привела к крупнейшим извращениям в клинической психиатрии. Так, игнорируя закон причинности, авторы этой теории изучали патогенез в отрыве от этиологии психических заболеваний, руководствуясь при этом вейсманистским принципом независимости деятельности организма от внешней среды.

С этой же «теорией» связано и вредное для медицинской практики стремление ограничивать распознавание болезней рамками синдромов в отрыве от нозологических единиц.

Это, естественно, приводило создателей «мозговой патологии» к подмене реальных, бесконечно многообразных клинических проявлений фиктивными, фантастическими построениями в виде многочисленных «локальных» синдромов.

Утверждая эти синдромы, представители «мозговой патологии» ожесточенно боролись и с материалистической теорией И. П. Павлова, и с клиническими традициями русской психиатрии.

Сказанное свидетельствует о том, что представители «мозговой патологии» нанесли несомненный вред и психиатрической клинике.

Они противопоставляли психику высшей нервной деятельности на основе развиваемой Л. А. Орбели антинаучной идеи психофизического параллелизма. Проявлением идеи психофизического параллелизма было и соединение статической локализации психических расстройств с чисто феноменологическим подходом к ним.

Авторы подобных «динамико-физиологических концепций», утверждая решающее значение в клинике психозов подкорковых областей, по существу проповедовали идеи Бергсона, Фрейда и Мурга о преобладании инстинкта над сознанием.

Подобного рода идеалистические концепции нанесли несомненный ущерб развитию клинической психиатрии, которую они толкали на ложный путь, и, в частности, терапии психозов.

В разработке организационных вопросов в области психиатрии, направленных на дальнейшее улучшение психиатрической помощи населению, господствовал застой, обусловленный разрывом между теорией «мозговой патологии» и практикой.

Представители психоморфологического направления нанесли ущерб и подготовке научных кадров в области психиатрии. В трех крупнейших психиатрических учреждениях подготовка научных кадров в течение ряда лет осуществлялась в антипавловском направлении и исключала широкое клиническое образование, свойственное отечественным психиатрам.

* * *

Реакционная концепция «мозговой патологии» привела к распространению и других разновидностей идеалистических теорий в советской психиатрии. Наиболее активным распространителем подобных взглядов является М. Я. Серейский, автор многочисленных и, как он выразился на объединенной павловской сессии, «лоскутных работ». Темы его научных исследований отличались исключительной пестротой:    расовая психиатрия, генетическая обусловленность наркоманий, кречмеровская трактовка алкоголизма, психоморфологические исследования, психохимия и т. д. Подобная многопроблемность имела один источник — беспринципность и идеализм в теории психиатрии. Последнее привело Серейского к совершенно некритическому использованию в клинической практике всевозможных «новинок» буржуазной медицинской науки.

Что касается его работ в области изучения длительного сна, то необходимо подчеркнуть, что эти работы отнюдь не основывались на учении И. П. Павлова. Больше того, применяя длительный сон в отрыве от физиологического анализа, Серейский скорее отталкивал психиатров от использования метода, основанного на принципе охранительного торможения.

К активным пропагандистам идеалистической концепции о независимости патогенеза психозов от причины, о предрасположенности к психическим болезням осносится И. Г. Равкин, Подобного рода концепция неизбежно привела к грубейшим извращениям и в клинической практике в виде создания универсального синдрома «хронического оглушения», которое Равкину якобы удавалось обнаруживать чуть ли не у всех психически больных. В последующем хроническое оглушение было заменено универсальным расстройством симпатической нервной системы в виде особого рода сенестопатий, причем расстройству деятельности коры головного мозга при психозах Равкин, в согласии с Л. А. Орбели, отводил лишь второстепенное место.

Всевозможного рода идеалистические и эклектические концепции были всегда свойственны одной из представительниц детской психиатрии Г. Е. Сухаревой, много работавшей в области эмпирического изучения клиники детских психозов и организации детской психиатрии, но не сумевшей создать вследствие антипавловских позиций ничего прогрессивного в теории детской психиатрии.

Учение И. П. Павлова Г. Е. Сухарева в своих клинических лекциях по психиатрии детского возраста (1940) характеризовала следующим образом: «...значение рефлексологического метода было переоценено, закономерности, полученные при изучении нервной деятельности животных, были неправомерно перенесены в психиатрическую практику, что привело к механистической трактовке сложных психических расстройств». Напротив, работами Клейста, Петцля, Мурга и др., по утверждению Сухаревой, привнесено много ценного. Отдельные ценные указания, по мнению Сухаревой, имеются и у Фрейда. Нечего и говорить о том, что она всячески превозносила Гуревича, Шмарьяна, Голант.

В работах, посвященных истории психиатрии, приверженцы «мозговой патологии», вопреки исторической правде, распространяли космополитические, клеветнические взгляды на русскую науку и основоположников отечественной медицины, классиков наших самобытных, прогрессивных школ. Это особенно ярко проявилось в работах А. О. Эдельштейна, который, возводя прямой поклеп на основателей русских клинических школ Г. А. Захарьина, С. П. Боткина, А. А. Остроумова, заявлял: «Ни один из них не открыл новой страницы в клинике, как это можно сказать о ряде немецких и французских клиницистов. Все три были лишь яркими представителями западноевропейских клинических направлений, учениками Вирхова, Клода Бернара, Труссо... Аналогично можно сказать о Корсакове». На этом основании Эдельштейн утверждал, что «...в области психиатрии мы многому научились у Гризингера и Мореля, Маньяна и Крепелина» 1.

1 А. О. Эдельштейн, Клиническое направление Ганнушкина, Труды психиатрической клиники I ММИ, в. V, 1934.

В публичной лекции «Успехи советской психиатрии», прочитанной в 1950 г., Эдельштейн не нашел нужным упомянуть буквально ни одного советского психиатра. Более того, учение И. П. Павлова этот, с позволения сказать, историк характеризовал следующим образом: «Внесение понятий патологической инертности и парадоксальной фазы не делает феномен бреда более объяснимым. Это лишь игра в слова».

Далее необходимо обратить внимание на состояние так называемой клинической психологии, психологии, в психиатрии.

Участок психологических исследований в области психиатрии является одним из наименее благополучных. Здесь существуют течения, совершенно чуждые павловской физиологии высшей нервной деятельности; есть и течения, враждебные павловскому учению; здесь едва ли не больше, чем в любой другой области психиатрии, открыты возможности проникновения идеалистических концепций в нашу науку.

Удивительно, что в наше время нисколько не утеряли остроты и важности слова, сказанные 90 лет назад на страницах «Современника» сподвижником Н. Г. Чернышевского и пропагандистом его взглядов М. А. Антоновичем: «Психологию нужно вырвать из мертвящих рук метафизики, соединить ее с физиологией, и весьма хорошо было бы присматривать за нею, чтобы она снова не пустилась в метафизику, когда ей позволят быть особо, самостоятельно, да отдельно»3.

Ярким примером того, насколько Антонович был прав, является работа клинического психолога А. Р. Лурия, который в своей книге «Восстановление функции мозга после военной травмы» поставил в один ряд Павлова, Бернштейна и Гольдштейна, создал псевдонаучную теорию и оказался пропагандистом «имманентной мотивации», локализующейся в лобной доле, т. е. стал пропагандистом идеализма в важнейшей области психиатрии и психологии.

Среди клинических психологов были и откровенные антипавловцы. К ним следует отнести М. С. Лебединского, договорившегося до того, что И. П. Павлов «ограничил свои научные интересы», «не дерзает до изучения психического», «не видит всей сложности изучения психической деятельности человека».

* * *

К глубокому сожалению, и те из психиатров, кто уделял внимание учению И. П. Павлова и давно пытался применять это учение к разрешению проблемы психиатрии — такие, как В. П. Протопопов, Е. А. Попов, не сумели стать на принципиальную позицию и своевременно поднять свой голос против антипавловского течения «мозговой патологии» и против его руководителей, занявших командное положение в нашей науке, организовавших многолетний поход против виднейшего ученика Павлова — психиатра Иванова-Смоленского.

Подобного рода упрек необходимо прежде всего сделать Е. А. Попову, который даже на объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР (1950) не счел нужным выступить против антипавловцев Шмарьяна, Гуревича, Голант. Правда, этого он никогда не делал и раньше. Этому, повидимому, были причиной отсутствие принципиальности, смелости и приятельские отношения.

В. П. Протопопов, в прошлом один из учеников В. М. Бехтерева, сыгравший положительную роль в 20—30-х годах, применяя учение И. П. Павлова в психиатрии, в дальнейшем уклонился от борьбы против антипавловских направлений и отошел от творческого развития павловских идей.

В последних своих работах по изучению высшей нервной деятельности В. П. Протопопов, вопреки И. М. Сеченову и И. П. Павлову, стоявшим всегда на детерминистических позициях и отрицавшим «спонтанную» психическую деятельность, развивал концепцию о спонтанно действующих психических силах и оказался, таким образом, в одном лагере с Бериташвили.

Составной частью концепции Протопопова о спонтанно действующих силах является «реакция преодоления», в основе которой лежат, как и в концепциях Шмарьяна и Лурия, три сакраментальных фактора, а именно:    стимул, преграда и активность. Эти три фактора привели Протопопова в лагерь зоопсихологов, несостоятельность точки зрения которых в свое время была блестяще доказана И. П. Павловым.

Вся концепция Протопопова преследовала лишь одну цель — дополнить и поправить учение об условных рефлексах Павлова в духе Орбели и Бериташвили, в связи с чем Протопопов и предлагал, наряду с условным рефлексом, в отдельную графу выделить «навык», который якобы относится к особому классу приобретаемых в онтогенезе реакций.

В настоящее время каждому, кто пытается, подобно Орбели, Бериташвили, Анохину и Гуревичу, противопоставить учению Павлова об условных рефлексах какое-либо свое учение, должно быть достаточно ясно, что подобного рода «дополнения» являются не творческим развитием учения Павлова, а его ревизией, и притом ревизией с идеалистических позиций Явной попыткой ревизии учения Павлова о торможении является опубликованная в монографии Протопопова «Исследование высшей нервной деятельности в естественном эксперименте» (1950) глава, написанная его учеником А. Е. Хильченко, «Взаимодействие положительных (двигательных) условных рефлексов». Положения этой главы солидаризируются с порочными установками Анохина.

К сожалению, так называемая «мозговая патология» находила горячую поддержку и со стороны старейшего советского психиатра В. А. Гиляровского.

В своем учебнике Гиляровский писал:    «Считая глубоко обоснованными исходные точки зрения Мейнерта и Вернике и примыкая к взглядам А. Пика, К. Гольдштейна, Клейста и др., мы думаем, что именно на этом пути возможно ждать больше всего достижений».

В том же учебнике Гиляровский пытался дискредитировать учение И. П. Павлова, определив его как механистическое и поставив знак равенства между ним, бихевиоризмом и рефлексологией Бехтерева.

В числе наиболее серьезных ошибок Гиляровского, допущенных им в книге «Старые и новые проблемы психиатрии», А. Г. Иванов-Смоленский указал на непонимание Гиляровским взаимоотношения первой и второй сигнальной системы, взаимоотношения анимальной и вегетативной нервной системы. В монографии «Учение о галлюцинациях» (1949) Гиляровский продолжал и дальше вульгарно противопоставлять первую и вторую сигнальную систему.

В 1948 г. Гиляровский отстаивал ведущую роль в патогенезе истерии поражений вегетативных центров в подкорковой области и в то же время пропагандировал идеи психо-соматики, распространенной в Америке.

Все сказанное свидетельствует о том, что Гиляровский на протяжении многих лет поддерживал своим авторитетом враждебные павловскому учению концепции и в дальнейшем проявлял крайнее упрощенчество в применении павловского учения в психиатрии, чем в значительной степени дезориентировал советских психиатров.

Таково было положение психиатрии до объединенной научной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, посвященной физиологическому учению академика И. П. Павлова (1950).

Решения объединенной научной сессии были приняты всей массой советских психатров как решения, отвечающие коренным интересам советской психиатрии. Павловское учение как творческая последовательно-материалистическая теория является для психиатрии естественно-научной основой.

Начиная с первого дня объединенной научной сессии, основная масса советских психиатров активно взялась за глубокое изучение павловского учения. Нет в Советском Союзе ни одного психиатрического учреждения (институт, клиника, больница), где бы ни осваивалось наследие И. П. Павлова. В научных учреждениях пересмотрены проблемы исследовательских работ: научные исследования ведутся в направлении дальнейшей творческой разработки учения И. П. Павлова в психиатрии. Преподавание психиатрии во всех медицинских вузах в настоящее время перестраивается на основе теоретических позиций Павлова.

В отдельных институтах ведут исследования вновь организованные лаборатории патофизиологии высшей нервной деятельности.

В области лечения психических заболеваний все шире применяется терапия сном, на основе павловского учения об охранительно-целебном торможении уточняются показания и противопоказания к ней.

Однако все это осуществляется стихийно, самотеком, без должной помощи и руководства. Широкого обсуждения решений объединенной научной сессии среди психиатров еще не было. Всесоюзное и Московское общества психиатров не подвергли критическому обсуждению идеалистические концепции психоморфологов и их эклектических последователей. Программа перестройки психиатрии на основе учения И. П. Павлова до настоящего времени еще не намечена. Академия медицинских наук СССР и научно-исследовательские психиатрические институты не возглавили перестройки психиатрии на основе учения И. П. Павлова. Министерство здравоохранения СССР все еще не принимает решительных мер для подбора и расстановки руководящих кадров психиатров, для обеспечения научно-исследовательских учреждений, творчески развивающих идеи И. П. Павлова, необходимой клинической базой, для реорганизации редакции журнала «Невропатология и психиатрия», для издания учебника психиатрии, в основу которого было бы положено учение И. П. Павлова о высшей нервной деятельности. Журнал «Невропатология и психиатрия» лишь в последних номерах откликнулся на решения объединенной научной сессии, да и то единичными статьями.

Подобное положение и явилось причиной того, что проводники идеалистического направления в советской психиатрии до настоящего времени еще не разоружились и предпринимают попытки отстоять свои позиции на основе спекулятивных доказательств того, что их концепции не противоречат учению И. П. Павлова (Шмарьян), или пытаются доказать, как это делает Гуревич, отличие своих извращений от извращений Шмарьяна, или, наконец, утверждают свою непричастность к идеалистическим психоморфологическим концепциям, как Серейский, Сухарева, Равкин.

А. Б. Александровский и Л. П. Лобова, способствовавшие распространению в советской психиатрии лженаучных концепций «мозговой патологии», всеми силами теперь пытаются остаться в тени, или ведут закулисную возню с целью сохранения и реабилитации остатков антипавловских «школок».

Отсутствие до настоящего времени у Шмарьяна, Гуревича, Голант, Серейского, Сухаревой, Равкина и др. хотя бы проблесков сознания своей ответственности за тот тяжелый ущерб, который они нанесли советской научной и практической психиатрии и делу подготовки кадров психиатров, естественно, вызывает справедливое возмущение врачебной общественности.

Недовольство врачебной общественности вызывает и позиция старейшего психиатра В. А. Гиляровского. Казалось бы, что после объединенной научной сессии Гиляровский должен был выступить с решительным осуждением антипавловских позиций в психиатрии и своего собственного прежнего недопустимого отношения к учению И. П. Павлова. Однако этого не случилось. Поэтому Гиляровский сосредоточивает вокруг себя всех, упорно отстаивающих старые, антипавловские позиции.

Своей статьей, вышедшей в 1951 г. в журнале «Невропатология и психиатрия», Гиляровский дезориентирует читателей, пытаясь обосновать утверждение, что он был и остается павловцем в психиатрии. Редакция журнала «Невропатология и психиатрия» сделала и вторую ошибку, поместив в 1950 г. статью, в которой Гиляровский объявляется последовательным проводником учения И. П. Павлова в психиатрии.

Молчание проф. Гиляровского создает серьезные затруднения в развитии научной критики в области психиатрии.

Проф. Гиляровский оказался несостоятельным и как руководитель Института психиатрии Министерства здравоохранения СССР и, естественно, этот институт не смог возглавить перестройку психиатрии на основе учения И. П. Павлова.

Создавшееся положение привело к попыткам вульгаризации и извращения великого павловского учения, а в других случаях — лишь к его декларативному признанию.

Необходимо решительно повысить бдительность и требовательность к публикуемым работам, касающимся павловского учения, чтобы избежать неправильного толкования учения И. П. Павлова в психиатрии.

К сожалению, в нашей психиатрической литературе начинают появляться подобного рода работы. Примером может служить статья Э. Г. Вацуро «Учение акад. И. П. Павлова и некоторые вопросы психологии и психопатологии», опубликованная в первом номере журнала «Невропатология и психиатрия» за 1951 г.

В этой статье, вопреки И. П. Павлову, Вацуро, противопоставляя временную связь условному рефлексу, доказывает, что «...условный рефлекс есть частный случай временной связи».

Несерьезное отношение к печатному слову, дискредитирующее научную работу в глазах широкой массы врачей, еще не преодолено рядом ведущих работников, возглавляющих кафедры или отделы научно-исследовательских институтов. Так, например, в редакцию журнала «Невропатология и психиатрия» поступают статьи, в которых авторы, излагая свои «опыты», созданные за письменным столом, «создают» патофизиологические интерпретации чуть ли не всех существующих психопатологических синдромов и почти всех психических болезней.

Следует также предостеречь от вульгаризации учения И. П. Павлова и при чтении курса психиатрии. А такие факты уже имеются. Так, при изложении психических расстройств у детей после травмы черепа один из профессоров трактовал патогенез их с позиций И. П. Павлова, используя локализационные «модели» Г. Е. Сухаревой. Другой профессор при изложении симптоматических психозов в качестве демонстративного материала использовал таблицу, которая указывала на предрасположение людей с определенным типом высшей нервной деятельности к некоторым психическим заболеваниям. Наконец, третий из профессоров убеждал студентов в том, что при корсаковском психозе полностью затормаживается вся вторая сигнальная система, в результате чего имеет место только образное мышление.

Преподавание психиатрии должно быть основано на новых позициях, при освещении того или иного заболевания необходимо излагать установленные как самим И. П. Павловым, так и его учениками патофизиологические основы данного заболевания.

Необходимо указать на трудности при изучении каждой нозологической формы и пути их преодоления, направляя тем самым студентов на творческий путь научных исканий.

Вместе с тем следует учитывать, что преподавание психиатрии с павловских позиций вовсе не означает забвения истории психиатрии, ее ценнейших теоретических и клинических завоеваний, ее накопленного веками опыта и непрерывного прогресса в распознавании, прогнозе и лечении болезней, чем человечество обязано передовым психиатрам прошлого и настоящего времени.

В связи с этим надо указать, что утвержденная ГУМУЗ Министерства здравоохранения СССР программа по психиатрии для медицинских институтов, которая при составлении не обсуждалась широкой массой врачей-психиатров, страдает многими недостатками.

Руководители психиатрических учреждений не должны забывать, что они не только организаторы, но и воспитатели, идейные руководители своего коллектива, что они обязаны не только предотвращать упрощение и вульгаризацию павловского учения или декларативность признания его в психиатрии, но и помочь врачам-психиатрам творчески овладеть этим учением.

* * *

Творческое развитие павловского учения в психиатрии требует разрешения двух вопросов: первого — о методах исследования в психиатрии и второго — о задачах и направлении развития советской психиатрии.

Павловский метод исследования в психиатрии основан на исключительно широком экспериментальном изучении высшей нервной деятельности.

«Экспериментальное изучение на животных патологических изменений основных процессов нервной деятельности даег возможность физиологически понять механизм массы невротических и психотических симптомов, как существующих в отдельности, так и входящих в состав определенных болезненных форм» 1.

Поэтому каждому психиатру необходимо твердо усвоить, что исследование сущности психопатологических явлений возможно лишь посредством экспериментального исследования на животных «...с целью дальнейшего расширенного и углубленного изучения упрощенных моделей психогенных и соматогенных, функциональных и органических заболеваний нервной системы; с целью дальнейшего изучения искусственно нарушенных взаимоотношений между головным мозгом животного, с одной стороны, и внешней и внутренней средой организма — с другой; и, наконец, с целью дальнейшей разработки экспериментальной терапии всех этих нарушений...» 4.

Последнее осуществимо лишь при условии постоянного содружества в работе психиатров и физиологов на основе установления «...возможно более тесной связи и координации между экспериментальным исследованием на животных и клиническими исследованиями, между патофизиологией высшей нервной деятельности и практической медициной» 5.

Психиатры должны преодолеть свойственную им замкнутость. В свою очередь физиологи должны гораздо ближе подойти к проблемам психиатрии и не абстрактно, а конкретно, как это делал И. П. Павлов. Имевшие место попытки сближения психиатрии с другими отраслями медицины были весьма ограничены и носили формальный характер.

Наиболее тесно психиатрия сблизилась лишь с патологической анатомией, но и здесь подлинного содружества не получилось. Эта связь осуществлялась только отдельными психиатрами, занимавшимися патологической анатомией. Но так как последние не владели подлинной научной теорией психиатрии, психоморфологические идеи вносились ими как в психиатрию, так и в анатомию. В свою очередь патологоанатомы, не проявляя интереса к психиатрии, не вели работ в области патологической анатомии и гистологии мозга при психических заболеваниях. Примерно так же обстояло дело и в области биохимии.

Лишь теперь на основе постоянной совместной творческой разработки учения И. П. Павлова физиологами, патофизиологами и психиатрами будет достигнуто содружество психиатрии со всеми остальными медицинскими дисциплинами и в первую очередь с невропатологией и внутренней медициной.

Психиатр, как и каждый врач, имеет дело с человеком. Изучение нарушений между второй и первой сигнальной системой, между ними и подкоркой является ведущим звеном исследования для выяснения сущности любого психопатологического расстройства. Последнее возможно лишь при условии овладения клиницистами экспериментально-лабораторными методами исследования патофизиологии высшей нервной деятельности, разработанными А. Г. Ивановым-Смоленским. Эти методики по мере возникновения новых задач в процессе внедрения павловского учения в психиатрию и дальнейшего его развития должны творчески разрабатываться и дальше.

Однако не недостаток методики патофизиологического исследования высшей нервной деятельности является в настоящее время препятствием к изучению сущности психопатологических расстройств, а существование неверных взглядов о якобы «грубости» физиологического метода для изучения сложнейших психических функций. Психиатры должны понять, что естественно-научное исследование сущности психопатологических расстройств нельзя подменять умозрительным толкованием. Из подобного «исследования» ничего продуктивного, кроме тощих абстрактных конструкций, не получается. Психиатр-клиницист должен в совершенстве владеть не только методом клинического наблюдения, но и методом патофизиологического исследования высшей нервной деятельности.

Практически помочь в этом психиатрам-клиницистам — неотложная и важнейшая задача научно-исследовательских институтов психиатрии, кафедр психиатрии медицинских институтов и институтов усовершенствования врачей. Необходимо срочно издать руководства по методике патофизиологического исследования высшей нервной деятельности.

Учение И. П. Павлова открывает совершенно новые пути, безграничные перспективы для усовершенствования клинических методов исследования.

Первоочередная задача клинической психиатрии и психопатологии — изучать и диференцировать впервые установленные И. П. Павловым защитные механизмы против болезнетворных влияний, выработанных в процессе эволюционного развития, от собственно симптомов заболевания. Сочетание в каждом заболевании двух важнейших рядов явлений — собственно страдания корковой клетки и проявлений физиологической защиты — должно быть учтено при клиническом исследовании. А. Г. Иванов-Смоленский пишет: «...И. П. Павлов впервые сделал попытку расчленить в нервно-психических нарушениях то, что является, в собственном смысле этих слов, симптомами заболевания, от того, что представляют собой выработанные в процессе эволюционного развития нервные механизмы самозащиты против болезнетворных влияний (концепция охранительного торможения)» 1.

К нервным механизмам самозащиты И. П. Павлов, помимо охранительного торможения, относил также трофические влияния центральной нервной системы. Дальнейшее изучение защитных механизмов организма, регулируемых корой больших полушарий, является очередной задачей психиатрии.

Физиологические охранительные процессы и собственно проявления болезни в клинической картине каждого заболевания выступают в единстве. Тяжесть состояния больного, обусловленная страданием корковой клетки, будет различной в зависимости от проявлений нервных механизмов самозащиты. В свою очередь распространенность и глубина охранительного торможения будут зависеть от степени поражений клеток коры головного мозга, от существования очагов инертного раздражения и индукционных взаимоотношений между ними.

Павловское учение впервые в истории психиатрии делает клинический анализ научно обоснованным в полном смысле этого слова.

При этом нельзя забывать, что анализ клиники и течения психоза не может быть сведен к механическому подразделению клинических проявлений его на симптомы, явившиеся выражением нервных механизмов самозащиты, и симптомы, явившиеся выражением собственно страдания клеток коры головного мозга. То и другое — патофизиологические механизмы, обусловливающие сущность клинических проявлений психоза. «Дело науки и талантливости врача разделить эти две категории, повреждение и физиологическая мера против болезни», — говорил И. П. Павлов 6.

Поэтому-то павловское учение предъявляет новые и особо повышенные требования к психиатрам в оценке и интерпретации психопатологических явлений. Исследования патофизиологической основы различных психических расстройств показали, например, что иллюзии, галлюцинации, псевдогаллюцинации гораздо разнообразнее, чем мы полагаем. Выясняется, что существует значительно больше различных форм бреда, чем нам было известно до настоящего времени. При этом взаимоотношения галлюцинаций, псевдогаллюцинаций и бреда не соответствуют тем, о которых мы знали до сих пор. Еще не до конца вскрыта патофизиологическая сущность слабоумия; отсутствует тщательное описание данного заболевания и диференциация различных форм его. Все это достижимо при условии значительного повышения уровня клинического исследования. Только на основе тщательного клинического определения проявлений психического расстройства возможно распознавание болезни, исследование ее патофизиологической сущности, патогенеза и проведение правильного лечения.

Большинство отечественных психиатров всегда противостояло спекулятивному конструктивизму психоморфологического направления, всем вариантам фрейдистского, бирнбаумовского, кречмеровского анализа, ясперсианской феноменологии, джексоновскому разделению клинической картины психоза на симптомы выпадения и раздражения и крепелиновским «регистрам».

Дальнейший прогресс психиатрической клиники возможен только на основе павловского учения. Советская психиатрическая клиника — принципиально иная клиника, должна основываться на павловской патофизиологии высшей нервной деятельности, сохраняя на новых основах преемственность клинических традиций передовой русской психиатрии.

* * *

Исследования И. П. Павлова в области психиатрии совершенно отчетливо сформулированы А. Г. Ивановым-Смоленским в его книге «Очерки патофизиологии высшей нервной деятельности» (1949).

Как указывает А. Г. Иванов-Смоленский, исследования И. П. Павлова в области психиатрии велись в следующих направлениях: 1) путем применения метода экстирпации различных отделов большого мозга И. П. Павлов положил начало изучению органических психических заболеваний, осветил процессы восстановления, приспособления организма к внешней среде; 2) создавая на животных модели неврозов, И. П. Павлов изучал взаимодействие психических и соматических факторов в процессе возникновения неврозов, тем самым устанавливал типы высшей нервной деятельности; 3) изучая экспериментальную терапию на животных, И. П. Павлов не только создал учение об охранительном торможении, но впервые в истории медицины расчленил картину нервно-психических болезней на явления, относящиеся к функции самозащиты нервной системы и к первичным симптомам болезни; 4) И. П. Павлов впервые показал, что общие и локальные нарушения имеют место не только при органических заболеваниях, но и при функциональных патологических состояниях — неврозах; 5) И. П. Павлов показал значение изменений внутренней среды организма для нарушения работы коры больших полушарий; 6) И. П. Павлов заложил основу эволюционно-генетической патофизиологии высших отделов центральной нервной системы. В этом направлении должны продолжаться и наши исследования.

В свете этих задач приобретает новое значение и изучение проблем этиологии и патогенеза, патологической анатомии, нозологии и терапии психозов.

Исследованию этиологии психических заболеваний за последние 20 лет в связи с господством идей «мозговой патологии» не придавалось должного значения, что, естественно, затрудняло борьбу за дальнейшее снижение психической заболеваемости. В настоящее время следует признать совершенно недопустимым, что психиатры не в состоянии ответить на вопрос о ближайших и отдаленных, косвенных и прямых причинах ряда психических заболеваний.

Между тем И. П. Павлов придавал огромное значение этиологии, причинности, детерминизму: «...; общеизвестно, что этиология — самый слабый отдел медицины. И в самом деле, разве обыкновенно причины болезни не закрадываются и не начинают действовать в организме раньше, чем больной делается объектом медицинского внимания. А знание причин, конечно, существеннейшее дело медицины. Во-первых, только зная причину, можно метко устремляться против нее, а во-вторых, и это еще важнее, можно не допустить ее до действия, до вторжения в организм. Только познав все причины болезней, настоящая медицина превращается в медицину будущего, т. е. в гигиену в широком смысле слова» 1.

Изучение причин психических заболеваний, и в первую очередь шизофрении, является очередной задачей психиатрии. Оно должно осуществляться в единстве с выяснением патогенеза, что откроет широкие перспективы для успешного терапевтического вмешательства, покажет всю несостоятельность утверждения, с которым боролся еще С. С. Корсаков, о фатальном, не зависящем от внешней среды течения психических болезней.

В этом направлении большое значение имеет изучение обмена, исследования влияния изменений внутренней среды на деятельность головного мозга как важнейшего звена в патогенезе психозов.

При изучении обмена нельзя забывать, что кора является высшим «распорядителем и распределителем всей деятельности организма».

М. К. Петрова, говоря о взглядах А. А. Богомольца на роль ослабления системы соединительной ткани в генезе шизофрении, ставит вопрос:    «Чем же вызвано это изменение при шизофрении?». И отвечает: «Видимо, слабостью и истощенностью мозговых клеток этих больных». Так же оценивает она и роль эндокринной системы в дистрофических процессах: «Эндокринная система принимает участие в этом процессе, только роль ее не прямая, а косвенная — она опять-таки влияет через ту же кору путем ослабления ее, как это имело место при кастрации» 1.

К. М. Быков, открывший своими замечательными исследованиями по кортико-висцеральной патологии исключительные перспективы для комплексного изучения соматических и психических болезней, говорил: «Задача изучения влияния высших отделов центральной нервной системы на уровень обмена веществ в организме не только позволила установить факт наличия этих влияний, но и открыла совершенно новые пути и перспективы в изучении обмена веществ организма в самых различных условиях существования» 7.

На значительную роль внешних воздействий в генезе нервно-психических заболеваний при наличии патологических условий во внутренней среде организма указал А. Г. Иванов-Смоленский. «При наличии патологических условий во внутренней среде для ее регулирования требуется постоянное напряжение высших отделов нервной системы, т. е. на них падает дополнительная нагрузка, определяющая их пониженную выносливость, их большую ранимость по отношению к внешним трудным ситуациям».

Однако следует предостеречь от упрощенного, механистического толкования результатов разнообразных исследований нарушения обмена при психических заболеваниях. Оно выражается в попытках установления непосредственной зависимости между отклонениями в том или ином виде обмена и сущностью психического расстройства. Подобного рода игнорирование патофизиологических основ психических заболеваний и единства организма содержит те же пороки, что и психоморфологическое направление в психиатрии, т. е. является психобиохимической его разновидностью. Сказанное относится и к оценке получаемых результатов при электроэнцефалографическом исследовании психически больных.

Та же опасность узколокалистического подхода заключается и в толковании результатов анатомических и гистологических исследований психических заболеваний, которые вместе с тем при правильном использовании их являются одним из обязательных методов распознавания болезней, изучения их этиологии и патогенеза.

Крепелиновское положение, что одна и та же причина обусловливает одинаковую клиническую картину, одинаковое течение, исход и анатомические изменения, метафизично, так как проявление болезни, ее течение и исход зависят не только от внутренних, но и от внешних факторов, т. е. определяются конкретными условиями существования организма и его состоянием. В соответствии с этим и анатомические изменения в организме определяются совокупностью всех условий возникновения и развития болезни. Против психоморфологизма говорит, например, тот факт, что при психозе, клиника которого обусловлена патофизиологическими процессами, морфологические изменения весьма скудны и не характерны. Поэтому гистолог на основании этих данных не в состоянии объяснить сущности заболевания. Продуктивная реакция мезоглии еще не говорит о наличии в клинической картине психоза проявлений физиологической защиты, как до настоящего времени думали патогистологи, так как при шизофрении охранительные защитные явления хотя и ярко выражены, но реакция мезоглии наименее продуктивна. При наличии острого набухания клеток одинаково могут развиваться процессы и торможения, и раздражения. Как известно, реактивность организма может быть не только действенной, но и тормозной 8.

Тяжесть распада психической деятельности далеко не всегда параллельна гибели нервных клеток. Как указывает П. Е. Снесарев, при вскрытии умерших больных, страдавших психическими расстройствами, выявляется несоответствие между степенью имеющихся патологоанатомических изменений и тяжестью клинической картины, наблюдавшейся у данного больного. В свою очередь при выраженных гистопатологических изменениях в коре головного мозга в клинической картине, наблюдавшейся у больного, могли отсутствовать явления психического расстройства.

Патогенетическая трактовка патологоанатомом определенного случая будет возможна и правильна только тогда, когда он научится явления, установленные им на вскрытии, объяснять с позиций патофизиолога; в противном случае патологическая анатомия будет продолжать оставаться лишь наукой эмпирической, описательной, наукой без теории.

Дальнейшее развитие патологической анатомии психозов возможно только на основании комплексного исследования клинициста, патофизиолога и патологоанатома.

Проблемам нозологии в психиатрии в течение последних 20 лет вовсе не уделялось внимания. В области установления всех сложнейших взаимосвязей, обусловливающих причину, возникновение, развитие и исход болезни, господствовал агностицизм, выражением которого являлась синдромологическая диагностика, поощряемая представителями «мозговой патологии». Эта тенденция продолжает развиваться и в настоящее время. В частности, А. С. Чистович в статье «О взглядах И. П. Павлова на шизофрению» 9 писал: «Сопоставляя сказанное Иваном Петровичем, можно притти к выводу, что он отрицал за шизофренией нозологическую самостоятельность».

А. С. Чистович вправе такой взгляд на шизофрению отстаивать любыми аргументами, однако он не имеет права свой взгляд на шизофрению приписывать И. П. Павлову. И. П. Павлов никогда не говорил, что шизофрения лишена права на нозологическую самостоятельность. Да и сам Чистович в конце той же статьи пишет по поводу одной больной, демонстрировавшейся им Ивану Петровичу, что «он (Павлов) считал это настоящей шизофренией».

Тем меньше оснований приписывать И. П. Павлову отказ от признания за психическими заболеваниями нозологической самостоятельности. Тем более что в статье «Проба физиологического понимания навязчивого невроза и паранои» И. П. Павлов писал: «Далее мы остановимся специально на навязчивом неврозе и параное как на отдельных, самостоятельных заболеваниях...» 2.

Дальнейшее развитие нозологии на основе павловского учения — сложная и ответственная задача. Она будет разрешаться по мере прогресса в изучении клиники и патофизиологии отдельных болезней, их этиологии и патогенеза, течения и исходов.

Изучение нейродинамики, лежащей в основе симптомов, симптомокомплексов, синдромов и отдельных болезней, на основе нарушения взаимоотношения первой и второй сигнальной системы открывает неограниченные возможности для создания на новых принципах общей и частной психопатологии.

В тесной связи с изучением нейродинамики синдромов находится и проблема локализации.

Павловское учение о коре как грандиозной и подвижной мозаике, в которой сочетаются функции замыкания, ассоциирования и функции анализа, указывает новые исходные позиции и конкретные пути для разработки данной проблемы. И. П. Павлов при анализе основных нервных процессов в условиях нормы и патологии вскрыл значительные колебания и основные закономерности протекания этих процессов. Эти процессы поражения мозга могут оставаться в пределах одного анализатора; они могут распространиться на соседние или функционально связанные анализаторы и далее по всей массе полушарий, равноценных с точки зрения механизма замыкательной деятельности, и, наконец, на нижележащие отделы. Подобное поражение может вызвать и разнообразные индукционные процессы. Протекание этих процессов определяется силой (интенсивностью) воздействия; они зависят также от типа нервной системы и от исходного ее функционального состояния. Новые более неустойчивые связи и виды деятельностей, независимо от места приложения воздействия, страдают раньше, сильнее и восстанавливаются позже, чем укрепившиеся связи и виды деятельностей. Благодаря исключительной пластичности центральной нервной системы, высоко развита замещаемость, возрастающая в процессе фило-онтогенеза.

Приведенные положения при учете принципа детерминизма как одной из основ павловского учения противостоят упрощенным механистически-идеалистическим позициям психоморфологов, что убедительно иллюстрируется на примере анализа апатико-адинамического синдрома. В основе трактовки этого синдрома психоморфологами лежит признание ими доминирующей функции лобных долей, которым, наряду с другими сложными психологическими комплексами, приписывалась и роль седалища имманентной спонтанной функции активности.

С позиций павловского учения наблюдаемые при поражении лобных долей апатико-адинамические состояния находят детерминистическое объяснение. Кинестетический анализатор имеет большое количество связей со всеми отделами полушарий; при поражении передних отделов мозга выпадает деятельность этого анализатора, в результате чего резко уменьшается приток раздражений, определяющих деятельное состояние мозга. По И. П. Павлову, «бодрое рабочее состояние животного и человека есть подвижное и вместе локализованное, то более крупное, то мельчайшее дробление раздражительного и тормозного состояния коры, контрастирующее с сонным состоянием», поэтому если «отпадает масса раздражений внешних или внутренних, то в коре берет резкий перевес торможение над раздражением».

В области строго научного исследования проблемы локализации необходимо руководствоваться следующими указаниями И. П. Павлова: «...сейчас, рядом с дальнейшим, все более углубляющимся гистологическим изучением корковой массы, должно вестись чисто, строго физиологическое исследование деятельности больших полушарий с ближайшим примыкающим к ним отделом головного мозга, чтобы мало-помалу связывать одно с другим, конструкцию с функцией» 1. Пример подобного слияния мы уже имеем в факте выработки динамического стереотипа. «Это и есть совмещение, слитие конструкции с динамикой. Пусть мы не можем сейчас представить себе отчетливо, как это происходит; но это, наверное, лишь потому, что еще не знаем полностью ни конструкции, ни механизма динамических процессов» 10 11.

Необходимо также с позиций учения Павлова внести существенные коррективы в распространившиеся взгляды об исключительной связи аффективности с подкоркой. Уже одно то, что человеческие чувства есть чувства общественного человека, указывает на ошибочность подобных представлений.

В подготовительных работах для «Святого семейства» Маркс писал о человеческих чувствах, обогащающихся по мере развертывания богатств человеческой сущности.

Ленин указывал, «...что без „человеческих эмоций” никогда не бывало, нет и быть не может человеческого искания истины» 12.

К элементарным эмоциям И. П. Павлов относил пищевой, оборонительный, половой, исследовательский инстинкты (сложнейшие безусловные рефлексы) и связывал их с деятельностью подкорки. «...чувство трудности и легкости, бодрости и усталости, удовлетворенности и огорчения, радости, торжества и отчаяния и т. д.» 13 И. П. Павлов рассматривал как корковые. «Нужно думать, что нервные процессы полушарий при установке и поддержке динамического стереотипа есть то, что обыкновенно называется чувствами в их двух основных категориях — положительной и отрицательной и в их огромной градации интенсивностей».

Далее И. П. Павлов доказал, что интимно связанные с аффективными расстройствами явления циркулярности являются также следствием нарушения жизнедеятельности корковых клеток.

Все это ставит перед психиатрами проблему коренного пересмотра учения об эмоциональных расстройствах, распространенной концепции о синдромах «витальной аффективности» как в общей, так и в частной психопатологии.

Учение И. П. Павлова обязывает нас коренным образом пересмотреть и наше толкование основ темперамента. Мы, подобно психологам, привыкли связывать эти основы с «глубинными» влечениями, инстинктами, «витальными эмоциями» и все это относить к подкорковой деятельности. По И. П. Павлову: «Темперамент есть..., основная характеристика нервной системы,... — которая — главнейшим образом определяется свойством именно больших полушарий,... Представление о преимущественном значении свойств коры для темпераментов надо будет принять и относительно человека» 14.

Выяснение роли подкорковых формаций в патогенезе и клинике психозов — актуальная проблема дальнейших исследований. И. П. Павлов указывал, что изучение деятельности подкорковых центров и их взаимоотношения с корой находится еще на начальных этапах. О своих опытах он говорил, что это «...только первая пробная экспериментальная атака на важнейший физиологический вопрос о взаимодействии коры и ближайших подкорковых центров».

Вместе с тем психиатры должны помнить указание И. П. Павлова, что в соединенной, взаимоуравновешенной деятельности 'второй и первой сигнальной системы, а также подкорки, в их закономерной соподчиненности и зависимости работы этих систем друг от друга лежит основа здоровой личности, цельности нашего «я».

Старая проблема взаимоотношения личности и формы психоза или почвы и психического заболевания связана с изучением в клиническом аспекте типов высшей нервной деятельности.

Однако в этой области имеются большие трудности. Прежде всего следует лишний раз напомнить, что «...для И. П. Павлова формирование типа высшей нервной деятельности зависит... от приобретенных в течение жизни свойств, от разнообразнейших влияний, обусловленных внешней — социальной — средой и в огромной степени ограничивающих значение тех или других наследственных предпосылок» 15. Следовательно, изучение предрасположения и исследование форм течения психоза в зависимости от типа нервной деятельности связаны с изучением всех влияний внешней среды, под которыми находился и находится исследуемый больной.

В этом-то и заключается принципиальное различие между привычным для психиатра понятием конституции и павловским типом высшей нервной деятельности. Этого различия не сумел или не захотел увидеть С. Н. Давиденков, пребывавший на генетических позициях.

Далее следует помнить, что установление типа высшей нервной деятельности у больного уже невозможно вследствие наступления массивных нейродинамичеоких нарушений или органической деструкции типа.

Изучение типа высшей нервной деятельности только на основании анамнеза явно недостаточно. Даже тщательно собранные от различных лиц и сопоставленные анамнестические сведения могут иметь лишь сугубо предварительное ориентировочное значение в исследовании этой сложной проблемы.

* * *

Учение И. П. Павлова, показавшее огромную роль функциональных нарушений, неизмеримо расширяет перспективы терапевтической активности и терапевтического оптимизма. И. П. Павлов дал возможность клиницистам сознательно и целеустремленно использовать те способы борьбы с болезненным состоянием, которые, являясь продуктом эволюции, лежат в основе самозащиты организма и его самоизлечения. Девиз мичуринской биологии: «Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у нее — наша задача», — является девизом и павловской физиологии.

Терапия психических заболеваний должна опираться на павловское понимание болезни как единства симптомов функционального или органического патологического процесса и проявлений физиологической меры защиты. При лечении психических заболеваний, как, впрочем, и всех других болезней, должен быть использован принцип синтетической, комплексной терапии, воздействующей на причину болезни (токсины, микробы, нарушение обмена, интенсивные нервно-психические воздействия и т. д.) и способствующей мобилизации защитных механизмов. Следовательно, такие способы лечения, как инсулинотерапия, судорожная терапия и др., действующие в первую очередь дезинтоксикационно, должны энергично разрабатываться и дальше как в отношении установления точных показаний и противопоказаний, так и изучения механизма действия, а главное должны обогащаться новыми средствами и способами.

Одновременно должны широко разрабатываться методы и средства, показания и противопоказания к применению охранительно-целебного торможения, приближающегося по своему действию к физиологическому сну. Должны тщательно диференцироваться следующие виды павловской охранительной терапии сном: наркозный, наркотический, удлиненный дневной сон, гипнотический сон и сон при специально созданном режиме. Указанная диференциация касается как выработки показаний и противопоказаний, так одинаково методов и средств. В этом направлении должны быть предприняты усиленные поиски новых лекарств, а также применены различные комбинации уже известных.

Применяя охранительную терапию, направленную непосредственно на причину болезни, не следует забывать и о средствах, воздействующих в нужных случаях на процессы восстановления и стимулирования, в том числе мобилизующие вегетативную нервную систему и тем самым усиливающие физиологические «меры защиты». Павловская физиология дает этому новое обоснование. Так, И. П. Павлов обнаружил, что при понижении раздражительного процесса у собак, вызванном старостью или эндокринными нарушениями, падает и тормозной процесс; с трудом вырабатываются условные рефлексы, не вырабатывается диференцировка. Оказалось, что и в этих случаях удается достичь выработки и условных рефлексов, и диференцировки. «Получился, — писал И. П. Павлов, — важный факт: при понижении возбудимости мы имели недостаточную деятельность полушарий; стоило нам эту возбудимость поднять, и деятельность полушарий восстановилась».

В лечении психозов на основе павловской патофизиологии психиатрия сделала лишь первые шаги, которые уже увенчались успехом. Здесь особенно нужны дерзания, настойчивость, терпение и новаторство.

В этой области особенно важны экспериментальные исследования на животных, излечение искусственно вызванных у них заболеваний. Патофизиологические исследования и поиски средств для излечения упрощенных моделей психических расстройств вооружат психиатров и в области лечения психических заболеваний у людей. Здесь необходима постоянная содружественная работа не только психиатра с физиологом, но и с фармакологом.

По-новому должны быть оценены и такие старые лечебные средства психиатрии, как трудовая терапия и постельный  режим.

Трудовая терапия в свете физиологии высшей нервной деятельности приобретает совершенно новое значение. Преж ний распространенный взгляд на трудовую терапию как на терапию занятости, вид психиатрического режима, использование остаточной трудоспособности не только страдает узостью, но является неправильным.

Трудовая терапия должна быть диференцирована на основе патофизиологического понимания сущности психического расстройства и стадии его развития. Труд, создавший человека, является мощным фактором восстановления цельности личности, утраченной в результате патологического процесса. Создание новых динамических стереотипов в результате труда не только сопровождается положительными эмоциями — чувством бодрости, радости, удовлетворения, не только способствует восстановлению корковой активности, но и таит в себе возможности угашения патологического стереотипа, образо вавшегося в результате болезни. Стимулируя корковую активность, трудовая терапия компенсирует образовавшийся в результате болезни дефект.

Используя исключительно многообразные возможности трудовой терапии у каждого отдельного больного в зависимости от формы и стадии заболевания, можно добиться исключительных результатов. При этом чрезвычайно важно, чтобы применение диференцированной трудовой терапии сопровождалось многообразием форм труда.

Напротив, применение трудовой терапии противопоказано в тех случаях и стадиях развития болезни, где налицо тенденции к развитию охранительного торможения. Таким больным необходим, наряду с охранительной терапией, строгий постельный режим, показания к которому уже давно, на основании тщательно собранных клинических наблюдений, разработаны русскими психиатрами.

Психотерапия также требует тщательного исследования с павловских позиций. Возможности психотерапии так же, как и труда, неизмеримо велики, применение его многообразно. Психотерапия может применяться и в качестве охранительной терапии, и в качестве стимулирующей, и для угашения патологического стереотипа.

Все сказанное свидетельствует, что павловское учение открывает безграничные перспективы в терапии психозов. Препятствиями на пути к успеху в этом деле могут быть лишь ничем не оправданный консерватизм и терапевтический нигилизм.

Терапия, основанная на учении И. П. Павлова, настоятельно требует соответствующих организационных мероприятий. Мы знаем, как еще при жизни И. П. Павлова создавались условия, обеспечивающие эффективность охранительной терапии в стационарах, руководимых Ивановым-Смоленским и Протопоповым, и мы знаем, как далеко от этого сейчас большинство психоневрологических больниц. Хорошо известны замечательные указания И. П. Павлова о том, что «...надо ждать очень значительного увеличения процента выздоровления, если к физиологическому покою посредством торможения присоединить нарочитый внешний покой таких больных, а не содержать их среди беспрерывных и сильных раздражений окружающей обстановки,...» 1.

Пришло время открыто сказать о необходимости коренной перестройки на основе павловского учения не только теоретических основ психиатрии, не только лечебных средств, но и структуры психиатрических учреждений.

Требуется усовершенствование методов трудотерапии и трудоустройства больных, не имеющих возможности в результате перенесенной психической болезни работать в прежней профессии. Эта важнейшая отрасль психиатрической помощи могла возникнуть впервые только в нашей социалистической стране. Дальнейшее исследование и практическое осуществление задачи замещения психического дефекта, приспособления и развития возможны лишь на основе учения Павлова.

При проведении терапии психических заболеваний, как и организации психиатрической помощи, необходимо руководствоваться следующими высказываниями И. П. Павлова:    «Главнейшее, сильнейшее и постоянно остающееся впечатление от изучения высшей нервной деятельности... это чрезвычайная пластичность этой деятельности, ее огромные возможности: ничто не остается неподвижным, неподатливым, а все всегда может быть достигнуто, изменяться к лучшему, лишь бы были осуществлены соответствующие условия» 1.

В области профилактики психических заболеваний деятельность советских психиатров может быть исключительно плодотворной, ибо в самых основах нашего общества и благосостояния советского народа заложены мощные решающие факторы: всеобщая занятость в труде, обеспеченное материально право на отдых, обеспечение старости, оздоровление труда и быта, — факторы, предупреждающие заболевания, в том числе и психические.

Первоочередная профилактическая задача психиатров заключается в ранней диагностике начальных стадий психических заболеваний с целью своевременного лечения и предупреждения инвалидности. То и другое в настоящее время обеспечено организационно в виде объединения стационаров с амбулаториями, что необычайно облегчает выполнение указанной задачи.

Задачи, поставленные перед психиатрами, будут с успехом выполнены при условии максимального внимания к усовершенствованию и подготовке квалифицированных кадров психиатров, обладающих знаниями в области физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности. Для этого необ ходимо повысить знания по физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности руководящих кадров (заведующих кафедрами, директоров институтов, доцентов и ассистентов), повысить квалификацию больничных и внебольничных психиатров. Это требует увеличения количества клинических ординаторов, аспирантов и докторантов в институтах и кафедрах психиатрии и патофизиологии высшей нервной деятельности. Необходима срочная организация специальных циклов — курсов в институтах усовершенствования врачей и декадников для работников психоневрологических учреждений. Крайне важно срочно издать учебник по психиатрии, полностью построенный на основе учения И. П. Павлова.

Академия медицинских наук СССР должна взять на себя координацию научной деятельности всех психиатрических научно-исследовательских учреждений и кафедр психиатрии медицинских институтов и институтов усовершенствования врачей. Отсутствие такого координирующего центра приводит к распылению научных усилий психиатров. В результате этого и создалось то положение, что психиатры до настоящего времени все еще находятся на подступах к решению самых актуальных проблем психиатрии; прежде всего это касается исследования этиологии, патогенеза, терапии такого заболевания, как шизофрения. Еще очень мало достигнуто в области изучения патогенеза, клиники и терапии сосудистых заболеваний головного мозга. Сделаны лишь новые шаги по лечению эпилепсии Е. И. Кармановой, метод которой по эффективности превосходит все существующие до настоящего времени методы.

Необходимо, чтобы в Академии медицинских наук СССР исследование проблем психиатрии занимало надлежащее место.

Стремление практических психиатров к овладению павловской теорией знаменует дальнейшее укрепление единства науки и практики, являющегося органическим свойством всей советской науки.

* * *

Борьба за павловскую теорию психиатрии объединит советских психиатров, уничтожит групповщину, «школки». Единичные и малочисленные группки идеалистически настроенных психиатров, еще упорно цепляющихся за старое, старающихся примирить свои идеалистические концепции с учением И. П. Павлова, сами изолируют себя от всей массы психиатров, строящих советскую психиатрию на новых, подлинно научных основах.

Указание товарища Сталина о борьбе мнений и свободе критики как важнейшем условии развития науки должно быть положено в основу нашей дальнейшей работы. Советским психиатрам нужно осознать огромную ответственность поставленных перед ними задач: они обязаны всю свою деятельность направить на всемерное развитие подлинно материалистической психиатрии, свободной от идейных шатаний и заимствований из чуждых источников, занявшей почетное место в единой советской медицине, базирующейся на незыблемой основе истинно научной павловской теории.

Дружными усилиями советские психиатры достигнут новых успехов в деле сохранения здоровья трудящихся нашей страны.







СОСТОЯНИЕ НЕВРОПАТОЛОГИИ И ЕЕ ЗАДАЧИ В СВЕТЕ УЧЕНИЯ И. П. ПАВЛОВА

Н. В. Коновалов, С. А. Саркисов, Р. А. Ткачев

Решения объединенной сессии АН СССР и АМН СССР, состоявшейся 28 июня — 4 июля 1950 г., являются новым этапом в развитии естествознания, творческой советской биологии, медицинской науки и практики здравоохранения.

Сессия, посвященная вопросам дальнейшего развития идей великого физиолога И. П. Павлова, еще раз продемонстрировала постоянную заботу партии и правительства, лично товарища Сталина о советской науке и культуре. Научная сессия по проблемам физиологического учения И. П. Павлова является историческим событием в идеологической жизни нашей страны, наряду с дискуссиями по философии, по вопросам биологии и языкознания.

Объединенная сессия обсудила положение физиологической науки в нашей стране, показала успехи отечественной, советской физиологии, по праву занимающей ведущее положение в мировой физиологической науке. Сессия продемонстрировала огромное значение, которое имело и будет иметь учение И. П. Павлова для развития биологии и медицины.

Вместе с тем объединенная сессия АН СССР и АМН СССР вскрыла ряд серьезных недостатков в разработке основных физиологических проблем и наметила пути дальнейшего творческого развития идей И. П. Павлова в соответствии с докладами К. М. Быкова и А. Г. Иванова-Смоленского, представленными на сессии и полностью одобренными ею.

Свободная и творческая дискуссия на сессии выявила грубейшие ошибки и недостатки в деятельности руководителей отдельных физиологических институтов и лабораторий — Л. А. Орбели, И. С. Бериташвили, П. К. Анохина и др.

Были показаны грубейшие извращения основных положений учения великого физиолога, что, несомненно, нанесло ущерб нашей науке.

Следует подчеркнуть, что решения объединенной сессии, определяя мероприятия по устранению имевших место существенных недостатков, вместе с тем наметили пути творческого развития идей И. П. Павлова. Отсюда вытекают и задачи различных медицинских дисциплин, основой которых должна стать павловская физиология. В соответствии с решениями объединенной сессии весьма серьезные и ответственные задачи возникли и перед советской невропатологией. Эти задачи заключаются в дальнейшем выявлении недостатков и ошибок, уточнении путей перестройки научной и практической деятельности на основе учения И. П. Павлова.

Советские врачи, в том числе и невропатологи, с исключительным интересом изучают труды И. П. Павлова, критически рассматривают пройденный путь и творчески обсуждают открывающиеся новые возможности в научной и практической медицине на основе идей И. П. Павлова. Пересматривая свой клинический опыт с точки зрения учения о высшей нервной деятельности, невропатологи по-новому трактуют отдельные вопросы своей специальности и уделяют много внимания пропаганде гениальных идей И. П. Павлова.

Советский социалистический строй, гарантированное право советских людей на труд и отдых обусловили резкое снижение нервных и психических заболеваний, в то время как в капиталистических странах, прежде всего в Америке и в Англии, безработица, тяжелые условия существования трудящихся, атмосфера военной истерии, гонка вооружений вызывают неуклонный рост этих заболеваний.

Создание в СССР многочисленных научно-исследовательских медицинских институтов и лабораторий, планирование научно-исследовательской работы в свою очередь способствовали широкому проведению профилактических и лечебных мероприятий.

За годы, прошедшие после Великой Октябрьской социалистической революции, отечественная невропатология, как и все отрасли науки в нашей стране, несомненно, достигла больших успехов, обогащающих практику советского здравоохранения. Известно, что отечественная неврология завоевала почетное место в мировой неврологической науке. В разработке многих важнейших разделов невропатологии приоритет принадлежит отечественным ученым (А. Я. Кожевников, В. М. Бехтерев, Н. Н. Бурденко, А. Л. Поленов, Л. С. Минор, М. И. Аствацатуров, В. К. Рот, Л. И. Даркшевич, Г. И. Россолимо и др.).

В советский период, ввиду благоприятных условий, созданных в нашей стране для научной и научно-практической работы, деятельность невропатологов развернулась особенно широко. В частности, необходимо подчеркнуть успехи в разработке вопросов инфекционных заболеваний нервной системы и борьбы с ними. Еще и первые годы советской власти начали успешно изучаться нейровирусные заболевания и различные виды энцефалитов. При этом как в вопросах этиологии и патогенеза, так и в вопросах лечения советские невропатологи были самобытны, шли своими оригинальными путями (Л. И. Даркшевич, Б. Н. Маньковский, Г. И. Россолимо и др.).

Следует отметить успехи невропатологов и морфологов в изучении структурных особенностей периферической и центральной нервной системы, коры и подкорковых образований. Значительного развития достигла нейрохирургия, занявшая ведущее место в мире, благодаря прежде всего выдающимся работам основателя нейрохирургии в Советском Союзе Н. Н. Бурденко и его учеников. Успехи советских невропатологов особенно наглядно проявились в период Великой Отечественной войны при лечении травматических заболеваний нервной системы.

Несомненны успехи невропатологии в разработке научно-практических мероприятий, связанных с лечением черепномозговых ранений, восстановлением функций, в борьбе с раневой инфекцией и ее осложнениями. Необходимо отметить успешное изучение В. К. Хорошко механизма действия сульфаниламидных препаратов и различных антибиотиков при лечении нервных заболеваний.

До Великой Октябрьской социалистической революции в России невропатологией занималось лишь небольшое количество врачей. За годы после Октября появились сотни научных работников-невропатологов, ведущих научную работу в научно-исследовательских и клинических учреждениях и участвующих в проведении практических мероприятий.

Успехи отечественной невропатологии были бы, безусловно, более значительны, если бы невропатологи руководствовались в своей деятельности учением великого И. П. Павлова.

* * *

Учение И. П. Павлова, представляющее собой важнейший этап в истории развития мировой физиологии, основано на теории эволюции, на биологическом принципе единства организма со средой и непрестанного взаимодействия между ними. «Нужно признать, — говорит К. М. Быков, — неправильной ту точку зрения, что Павлов якобы дал только дополнение к физиологии или что Павлов создал еще одну главу этой науки. Правильнее будет, если мы всю физиологию разделим на два этапа — этап допавловский и этап павловский»16. Эти слова К. М. Быкова полностью относятся к медицине вообще и к невропатологии в частности. Новые научные основы невропатологии были заложены трудами И. П. Павлова и его учеников.

Идея нервизма И. П. Павлова, лежащая в основе всех его трудов и представляющая дальнейшую разработку идей И. М. Сеченова и С. П. Боткина, достигла наибольшего развития в его учении о высшей нервной деятельности. Эволюционный принцип учения И. П. Павлова о высшей нервной деятельности устанавливает связь между советской творческой биологией, с одной стороны, и отечественной медициной — с другой. На основе эволюционного принципа развития высшей нервной деятельности становится понятным, что кора больших полушарий мозга является «...носительницей замыкательной функции, т. е. функции приобретения, образования, творчества новых связей между организмом и средой, функции развития нового жизненного опыта, функции онтогенетической адаптации, приспособляющей организм к условиям среды, а среду к потребностям организма» 1.

Созданное И. П. Павловым учение об экспериментальных неврозах открыло исключительные перспективы в изучении важной в теоретическом и практическом отношении проблемы неврозов у человека. Строго научные экспериментальные данные И. П. Павлова о патофизиологии высшей нервной деятельности нанесли сокрушительный удар по реакционным идеалистическим концепциям о сущности неврозов Фрейда, Адлера и других буржуазных лжеученых. И. П. Павлов был убежден, что эксперимент открывает путь к разрешению проблемы неврозов. Он говорил, что «...разрешение или существенное благоприятствование разрешению многих важных вопросов об этиологии, естественной систематизации механизма и, наконец, лечение неврозов у людей находится в руках экспериментатора на животных». С помощью метода условных рефлексов в лабораториях И. П. Павлова впервые были воспроизведены модели нервно-психических патологических состояний человека как психогенного, так и соматогенного происхождения. И. П. Павлову и его ученикам удалось получить экспериментально такие сложные проявления неврозов, как фобию глубины, каталепсию, негативистичеекие состояния, навязчивые движения, явления травматического невроза.

Была вскрыта также патофизиологическая основа невротических состояний, которая может быть сведена к функциональным нарушениям силы, уравновешенности и подвижности процессов возбуждения и торможения и к нарушениям правильных взаимоотношений между корой и подкоркой. Убедительно была показана зависимость возникновения и развития невротических состояний от условий внешней и внутренней среды, от функциональных воздействий, вызывающих перенапряжение нервной системы животных. Была установлена взаимосвязь между типами высшей нервной деятельности и характером невротических срывов. И. П. Павлов разрешил вопрос о сущности истерии и психастении на основе учения о высшей нервной деятельности — взаимоотношении коры и подкорки, второй и первой сигнальной системы.

Оценивая значение полученных экспериментальных данных для клиники неврозов человека, И. П. Павлов писал: «После того, что приведено во всех предшествующих лекциях, едва ли можно оспаривать, что самые общие основы высшей нервной деятельности, приуроченной к большим полушариям, одни и те же как у высших животных, так и у людей, а потому и элементарные явления этой деятельности должны быть одинаковыми у тех и других как в норме, так и в патологических случаях»17. Вместе с тем И. П. Павлов всегда предупреждал о необходимости строго учитывать качественные отличия человека как социального существа от животного при применении экспериментальных данных, полученных на животных, к человеку. И. П. Павлов указывал, что качественное преимущество человека перед животным состоит в том, что: «В развивающемся животном мире на фазе человека произошла чрезвычайная прибавка к механизмам нервной деятельности. Для животного действительность сигнализируется почти исключительно только раздражениями и следами их в больших полушариях, непосредственно приходящими в специальные клетки зрительных, слуховых и других рецепторов организма. Это то, что и мы имеем в себе как впечатления, ощущения и представления от окружающей внешней среды как общеприродной, так и от нашей социальной, исключая слово слышимое и видимое. Это — первая сигнальная система действительности, общая у нас с животными. Но слово составило вторую специально нашу сигнальную систему действительности, будучи сигналом первых сигналов» 18. Учение И. П. Павлова о второй сигнальной системе и ее взаимодействии с первой является естественно-научной основой для разрешения проблемы речи и мышления.

Особенное значение в области изучения функциональных заболеваний нервной системы у человека имеют исследования А. Г. Иванова-Смоленского и его сотрудников, проводимые при реактивных состояниях после травм нервной системы, при общих неврозах, при хроническом алкоголизме (И. В. Стрельчук, Б. Н. Бирман и др.).

И. П. Павлов, верный всегда основному принципу отечественной медицины — постоянной связи теории с практикой, поставил перед собой задачу лечения неврозов. На основе выявленных патогенетических механизмов И. П. Павлов обосновал и мероприятия по лечению невротических состояний. И. П. Павлов неоднократно говорил, что «Конечно, наша власть знания над нервной системой должна выявиться в еще большей степени, если мы будем уметь не только портить нервную систему, но потом и поправлять по желанию. Тогда уже доподлинно будет доказано, что мы овладели процессами и ими командуем. Это так и есть:    во многих случаях мы не только производим заболевание, но устраняем его, так сказать, по заказу, совершенно точно» 19. Примером подобного подхода может служить лечение такими лекарственными препаратами, как бром, кофеин, точно дозированными в зависимости от типа нервной системы и ее состояния в данный момент, что дает у заболевших неврозом животных блестящий терапевтический эффект. И. П. Павлов показал, что дозировать лекарства следует, не только исходя из веса и возраста животных, но и прежде всего из типа нервной системы и состояния высшей нервной деятельности.

В учении о высшей нервной деятельности особенно важное место занимают взгляды И. П. Павлова на локализацию функций в высших отделах центральной нервной системы.

В основе представлений И. П. Павлова о динамической локализации лежат три принципа: детерминизма, анализа и синтеза, и структурности или системности, т. е. приурочения функции к структуре.

Через все учение о высшей нервной деятельности красной нитью проходит идея неразрывной и динамической связи функции и структуры, а также многообразия функций коры больших полушарий. И. П. Павлов рассматривал кору больших полушарий как совокупность анализаторов, которые постоянно анализируют и синтезируют раздражения, поступающие как из внешней среды, так и от внутренних органов. Здесь же происходит замыкание, связывание, ассоциирование их с деятельностью различных органов.

Считая кору мозга комплексом анализаторов, И. П. Павлов показал, что двигательная область ее является также анализатором, воспринимающим аппаратом, анализирующим и синтезирующим двигательные восприятия. Это существенным образом изменило представление клиницистов о двигательной области коры. «То, что называется двигательной областью, с этой точки зрения будет тем же воспринимающим центром, как и затылочная или слуховая область, только центром с другой воспринимающей поверхности, которая имеет особенное отношение к движению» 2.

Существенно важным в учении об анализаторах является установленное И. П. Павловым положение, что каждый анализатор состоит из центральной части, или ядра, и периферии. В ядре анализатора происходят высшие формы анализа и синтеза, а на периферии те же процессы, но в элементарном виде. Из этих представлений И. П. Павлова вытекает, что между ядрами различных анализаторов находятся рассеянные нервные элементы, относящиеся к тому или другому анализатору и выполняющие более элементарные функции анализа и синтеза.

Весьма важным является положение И. П. Павлова, что замыкательная функция осуществляется по всей коре больших полушарий. И здесь данные И. П. Павлова совершенно изменили наши прежние представления о так называемых проекционных и ассоциационных областях коры мозга. А. Г. Иванов-Смоленский говорит, что «Функция запечатления приходящих в мозговую кору раздражений и образующихся в ней связей не ограничена какими-либо специальными центрами („мнестические центры” некоторых зарубежных авторов), а присуща всей мозговой коре»1. Совершенно очевидно, что приведенные выше воззрения И. П. Павлова о динамической локализации функций в коре мозга коренным образом отличаются от старых узколокалистических представлений. Если представители узколокалистического направления проводили идеи психоанатомических корреляций, делали попытки найти анатомический субстрат для психологических или психопатологических проявлений, то И. П. Павлов, вскрывая абсурдность этих воззрений, научно обосновал принципиально важное и новое положение о необходимости проведения физиолого-морфологических корреляций. Таким образом, И. П. Павлов заложил фундамент нового учения о динамической локализации нервных процессов в связи с особенностями структуры мозга, т. е. учения о путях движения и взаимодействия нервных процессов в головном мозгу как в норме, так и при патологических условиях, «....изучение текуче-изменчивого распределения этих процессов в мозговой массе, стремление, если так можно выразиться, положить нейродинамический узор на морфологическую канву мозговой ткани» 20 были характерны для исследований И. П. Павлова.

Следует также остановиться на воззрениях И. П. Павлова на такой важный для невропатологии вопрос, как проблема афазии. И. П. Павлов указывал, что при афазии наблюдается дробное выключение отдельных элементов, т. е. точек приложения различных раздражителей к коре. Таким образом, и в речевой деятельности, как и в любой другой, кора представляет собой «комплекс анализаторов» поступающих в нее раздражений.

А. Г. Иванов-Смоленский, развивая учение И. П. Павлова, проанализировал ряд афазических симптомов с точки зрения лежащей в их основе нейродинамики. Он показал, что в ряде случаев при афазиях отдельные корковые системы находятся в гипнотическом состоянии. При этом отмечается определенная фазность, и вместо нормальных речевых реакций наблюдаются парадоксальные и ультрапарадоксальные ответы. Таким образом, И. П. Павлов и его ученики заложили прочный фундамент для изучения нейродинамики речевых расстройств.

К огромным заслугам И. П. Павлова относится разрешение сложной проблемы она. И. П. Павлов впервые доказал, что сон является процессом внутреннего торможения коры больших полушарий, который может возникать в любой области коры с последующей иррадиацией как по ней, так и на нижележащие области мозга. Разрешение проблемы сна имело исключительно большое значение для понимания механизмов многих физиологических и патофизиологических процессов организма, а также открыло новые пути для проведения терапевтических мероприятий.

Основанная на физиологическом принципе целебно-охранительного торможения сонная терапия впервые была применена И. П. Павловым в психиатрической клинике. Данные И. П. Павлова были подтверждены и использованы в дальнейшем в психиатрической клинике А. Г. Ивановым-Смоленским (1936). Известны успехи применения сонной терапии при травматических поражениях головного и спинного мозга, при неврозах, при фантомных болях и др. (Э. А. Асратян, Ф. А. Андреев).

Применяются с успехом и комбинированные методы сонной терапии. Известны также благоприятные результаты лечения хронического алкоголизма методом образования временных связей (Стрельчук и др.).

Асратян (1947) справедливо указывает, что инфекция, интоксикация, спайки и рубцы способны перераздражать нервную систему, вызывать ее истощение и ослабление и таким образом создавать предпосылки для возникновения и развития в ней охранительного торможения как защитной реакции. В дальнейшем при продлении патологического процесса возникает инертность (застойность) то раздражительного, то тормозного процесса.

Принцип охранительно-целебного торможения длительным сном был успешно использован в клинике органических нервных болезней в годы Великой Отечественной войны.

* * *

Неисчерпаемые возможности, открытые И. П. Павловым и его учениками для объективного и подлинно материалистического изучения высшей нервной деятельности :в норме и патологии, не были использованы при разработке важнейших вопросов теоретической и клинической медицины. До сих пор, к сожалению, во многих (клиниках нервных болезней не ведется экспериментальной разработки учения о высшей нервной деятельности, не изучается вторая сигнальная система в ее взаимодействии с первой сигнальной системой при функциональных и органических заболеваниях нервной системы.

Основная ошибка клиницистов состояла в том, что семиотика, течение и исход болезней изучались в отрыве от эксперимента. У невропатологов господствовало представление о том, что клиника как самостоятельная дисциплина может развиваться без физиологического и патофизиологического эксперимента. Игнорировалось одно из важных положений учения И. П. Павлова, что «Только пройдя через огонь эксперимента, вся медицина станет тем, чем быть должна, т. е. сознательной, а следовательно, всегда и вполне целесообразно действующей» 1. Нигилистическое отношение к идеям великого физиолога сопровождалось иногда попытками опорочить его учение о высшей нервной деятельности; оно рассматривалось как механистическое, основанное на экспериментах на собаке, неправомерных для переноса на человеческий организм, и т. д.

Слова А. Г. Иванова-Смоленского о том, что еще совсем недавно все попытки применения павловского учения к задачам практической психиатрии неизменно встречались «в штыки», пренебрежительно именовались «словесной шелухой» и рассматривались как «огромная механистическая опасность» для советской психиатрии, относятся и к ряду невропатологов.

Хорошо известно, что И. П. Павлов, говоря о применении экспериментальных данных к человеку, всегда подчеркивал необходимость учитывать при этом различия между человеком как социальным существом и животным. И если многие невропатологи не использовали учения И. П. Павлова в своей специальности, это объясняется тем, что над ними довлели чуждые нам идеалистические теории зарубежных лжеученых..

Несмотря на совершенно ясные и обоснованные высказывания И. П. Павлова, некоторые невропатологи неоднократно-пытались опорочить основные положения его учения и свести на нет значение трудов И. П. Павлова для неврологии и клиники нервных болезней. Так, Н. И. Гращенков в статье «Рефлексология» в Большой медицинской энциклопедии пишет, 21 что «Павлов был склонен ставить знак равенства между животными и человеком», «Павловым делается попытка отождествить деятельность человека и животного на основе утверждения машинообразности характера деятельности обоих, чем подчеркивается возможность безоговорочного полного перенесения добытого материала от животных на человека». Или наконец, что «основным законом преткновения и основной причиной всех ошибок является отождествление рефлекторной деятельности животных и человека, биологизация социальных отношений и игнорирование человеческой психики как особого качества высокоорганизованной материи...»

Статьей в энциклопедии не ограничивается борьба Н. И. Гращенкова против учения И. П. Павлова. Будучи директором Института экспериментальной медицины, Н. И. Гращенков не только не способствовал развитию учения И. П. Павлова, но, наоборот, ликвидировал обе павловские клиники — как нервных болезней, так и психиатрическую.

Отрыв от основных положений павловской физиологии с единстве организма и среды и о ведущей роли высших этажей центральной нервной системы в жизнедеятельности организма, в его взаимоотношениях со средой имел своим последствием постепенный отход невропатологии от остальных медицинских дисциплин и в первую очередь от внутренней медицины и психиатрии. В дальнейшем это привело к отрыву в изучении функций так называемой анимальной и вегетативной нервной системы. Можно привести многочисленные факты совершенно раздельного изучения этих систем в физиологическом, клиническом и терапевтическом направлении. Достаточно для этого просмотреть нашу литературу по .неврологии — журналы, учебники, монографии и т. д. Некоторые советские физиологи и невропатологи до сих пор переоценивают значение вегетативной нервной системы вплоть до признания ведущей ее роли в жизни организма. Следует подчеркнуть, что подобные взгляды появились в нашей неврологии под влиянием западных исследователей, извращавших павловское учение, а также работ Орбели. В предисловии к первому изданию своей книги «Заболевание вегетативной нервной системы» проф. Г. И. Маркелов пишет, что «вегетативная нервная система является регулирующей силой во всех процессах организма в норме и патологических состояниях». По Г. И. Маркелову, посредством вегетативной нервной системы осуществляется связь человека с окружающей средой и приспособление организма к условиям существования.

Г. И. Маркелов считает, что учение о вегетативной нервной системе выходит за пределы неврологии. Он пишет: «Вегетология обрисовывается уже не как часть неврологии, как это было до сих пор, а как самостоятельный отдел биологии, выросший на рубеже упомянутых трех дисциплин (сравнительной морфологии, эволюционной физиологии и сравнительной биохимии)».

Нужно ли доказывать, что эти антинаучные положения Г. И. Маркелова противоречат учению И. П. Павлова о ведущей роли центральной нервной системы, в частности, коры больших полушарий, в жизнедеятельности организма, в его единстве с внешней средой как в норме, так и в патологии. Следует подчеркнуть, что, развивая в течение ряда лет это так называемое учение, Г. И. Маркелов часто ссылается на концепции Л. А. Орбели о симпатической нервной системе. К сожалению, эти лженаучные воззрения Г. И. Маркелова оказали известное влияние и на других наших невропатологов.

Неправильные теоретические положения о самостоятельности вегетативной нервной системы, о раздельной деятельности симпатической и парасимпатической нервной системы, естественно, привели к выработке ошибочных консервативных и хирургических мероприятий при различных заболеваниях внутренних органов. К. М. Быков в своем докладе на объединенной сессии совершенно правильно предостерегал от широкого применения перерезки блуждающего нерва при язвенной болезни, а также от попыток освободить отдельные участки организма от влияния симпатической нервной системы при гипертонии. С этой точки зрения и работы А. М. Гринштейна о заболеваниях вегетативной нервной системы содержат ряд существенных ошибок.

После кардинальных экспериментальных исследований К. М. Быкова и его сотрудников, а также работ М. А. Усиевича, установивших многообразие кортико-висцеральных связей в организме, совершенно необоснованно говорить о самостоятельности и раздельном функционировании анимальных и вегетативных процессов в организме.

* * *

Как указывалось выше, благодаря классическим экспериментальным работам И. П. Павлова и его учеников (М. К. Петрова и др.), была выяснена физиологическая сущность неврозов и наметились ясные пути их рационального лечения. Следует, однако, признать, что замечательное учение о неврозах не получило должного применения в неврологической клинике. В учебнике Кроля, Маргулиса, Гращенкова и др. не приводится учение И. П. Павлова о неврозах, патогенез их не излагается в свете этого учения. В учебнике нервных болезней Сеппа, Цукер и Шмидта (1950) хотя и излагается учение И. П. Павлова о неврозах, но отсутствует анализ клинических симптомов на основе этого учения. Ходос в своем учебнике нервных болезней (1949) об открытиях И. П. Павлова в области неврозов смог лишь сказать, что «новые пути для понимания истерии, как и других неврозов, открывают работы И. П. Павлова и его сотрудников, пытающихся дать патофизиологию психических заболеваний».

Недопонимание невропатологами огромного значения трудов И. П. Павлова для практической неврологии привело к весьма ограниченному использованию его учения в практической деятельности, в частности, при лечении неврозов. Значительная же часть невропатологов, якобы проводя лечение по И. П. Павлову, ограничивалась применением малых доз брома; отсюда возникло наименование «павловская микстура», что, разумется, свидетельствует о полном непонимании указания И. П. Павлова относительно терапии невротических состояний.

Правильное понимание учения И. П. Павлова и применение его при лечении неврозов у человека будут способствовать дальнейшему снижению и окончательной ликвидации этих заболеваний в нашей стране.

* * *

Несмотря на то, что в лабораториях И. П. Павлова и его учеников экспериментальным путем были установлены основные закономерности течения физиологических процессов в организме при повреждениях головного мозга, обширная область органических заболеваний нервной системы изучалась невропатологами (за небольшим исключением) в отрыве от этих ценных экспериментальных работ.

Насколько данные, полученные при экстирпациях у животных, помогают пониманию 'патологических проявлений у человека, можно видеть на примере эпилептического припадка. Допавловская невропатология не разъяснила закономерностей развития этого припадка. Ряд советских ученых, исходя из учения И. П. Павлова, показал роль условнорефлекторного компонента фазовых состояний коры, очага ирритации, вызывающего запредельные торможения, роль создания новых очагов возбуждения в развитии эпилептического припадка.

Преклонение перед зарубежными авторитетами с их механистическими представлениями о врожденной обусловленности реципрокных отношений мышц-антагонистов нашло отражение в нашей невропатологической литературе и, что особенно досадно, в учебниках и руководствах — в трактовке вопросов поражения нижележащих отделов головного и спинного мозга. Потребовались исследования ряда физиологов и невропатологов, чтобы показать, что функциональное состояние коры мозга, образование новых условных рефлексов, большая или меньшая иррадиация возбуждения могут изменять соотношения антагонистов. Это положение имеет большое значение для трактовки характера двигательных нарушений у ряда больных, в том числе и с нарушениями спинного мозга.

* * *

Отечественная неврология и клиника нервных болезней уделяли большое внимание проблеме так называемых конституциональных особенностей организма. Однако еще в период исторической сессии ВАСХНИЛ было установлено, что невропатологи, как и психиатры, сплошь и рядом рассматривали и трактовали вопросы конституции с позиций реакционной зарубежной биологии — позиций Вейсмана — Моргана, что привело к извращенным представлениям о действительной роли конституциональных факторов в течении и исходе ряда нервно-психических заболеваний. В клинике, в преподавании, в учебниках игнорировались основные идеи творческой биологии Мичурина, Лысенко. Не использовалось учение И. П. Павлова о типах высшей нервной деятельности, не учитывалась принципиальная разница между научно обоснованной классификацией типовых особенностей человека, данной И. П. Павловым, и антинаучными концепциями Кречмера, использованными главным образом в психиатрии. В невропатологии, особенно в связи с тем, что это направление возглавлялось до сессии Всесоюзной сельскохозяйственной академии имени Ленина проф. С. Н. Давиденковым, ряд заболеваний объясняли с генетической, вернее, формально-генетической точки зрения.

Любым формам заболевания, особенно встречающимся в семьях повторно, приписывался наследственный или «генно обусловленный» характер. Делались самые спекулятивные построения относительно возможностей и способов наследования. Нередко увеличивалось количество заболеваний, относимых к наследственным формам: эпилепсия, мигрень, амиотрофический склероз, нарколепсия и др. (Давиденков, Ткачев, Крышова, Духовникова, Жилинская, Суслова, Красношапка и др.).

Даже после объединенной сессии в отдельных научных и лечебных невропатологических учреждениях заключения о типах высшей нервной деятельности нередко делаются слишком поспешно: недостаточно учитывается роль социальных факторов, тип нервной системы определяется у больных с органическими поражениями мозга, хотя совершенно очевидно, что в этих случаях имеет место грубое нарушение нейродинамических процессов.

* * *

Отечественная неврология много внимания уделяла проблеме нарушения речи. Исследования отечественных авторов, особенно за советский период, занимают значительнее место в мировой литературе. С сожалением приходится, однако, признать, что большинство этих работ характеризуется чисто психологическим подходом к анализу различных форм парушений речи и, совершенно естественно, не только не способствует правильному пониманию патогенеза и сущности этих нарушений, но часто приводит к механистическим и идеалистическим умозаключениям. Антинаучное психоморфологическое направление особенно ярко выявилось именно в этих исследованиях. При разработке указанной проблемы не учитывалось в должной степени значение второй сигнальной системы и ее связь с первой сигнальной системой.

Некоторые советские ученые (А. Р. Лурия, Л. Г. Членов и др.), полностью игнорируя учение И. П. Павлова о локализации речи и ее расстройств, придерживаются антинаучных идеалистических воззрений немецкого невролога Гольдштейна. Этими пороками в значительной степени страдает книга А. Р. Лурия «Травматическая афазия», в которой совершенно отсутствует физиологический анализ нейродинамики различных форм расстройств речи.

Л. Г. Членов утверждает, что «все функции речи разыгрываются на одной и той же территории, но обладают субстратом разной сложности и разного периметра». Но ведь территории разного периметра — это значит разные территории. Поэтому непонятно, как могут разыгрываться функции на одной и той же территории и в то же время на разных территориях.

* * *

Еще более ярко проявилось игнорирование учения И. П. Павлова в разработке проблемы локализации функций, хотя советские невропатологи вскрывали механистические, узколокалистические взгляды Клейста, Экономо, Фогта и др. и идеалистические концепции однозначности корковой массы Гольдштейна, Лешли и др. Следует отметить, что недостатки в изучении и использовании наследия И. П. Павлова отрицательно сказались на развитии и этой области невропатологии.

А. Г. Иванов-Смоленский справедливо упрекает невропатологов, говоря, что «Психиатрия и, к сожалению, отчасти и невропатология продолжают упорно придерживаться старого психоморфологического пути, вместе с тем и старого учения о локализации психических функций»22. Отрыв от павловских представлений о динамической локализации функций привел к тому, что и невропатологи в разработке этих вопросов в известной степени шли по старым путям психоморфологизма и узкого локализационизма. Отсюда вытекает другая наша ошибка — недостаточная борьба против извращений и антинаучных воззрений и локализации функций в коре, допускаемых как зарубежными авторами, так и некоторыми нашими учеными.

На объединенной сессии АН СССР и АМН СССР были показаны грубейшие ошибки 'психоморфологического направления современной психиатрии, допущенные в первую очередь в работах А. С. Шмарьяна и М. О. Гуревича. К сожалению, клиницисты и морфологи не вскрывали до конца проявления психоморфологизма в работах указанных и других советских авторов и не проводили с ними борьбы. В этом отношении следует признать правильной критику, данную в № 2 журнала «Невропатология и психиатрия», за 1951 г. по поводу статей проф. Гуревича, Минаевой, Филимонова и Блинкова в. «Руководстве цитоархитектоники коры большого мозга человека» под общей редакцией Саркисова, Филимонова и Преображенской. Эта критика по нашему адресу является правильной.

В учении о локализации функций в мозговой коре Е. К. Сеппом также допущены грубые ошибки. В статье, опубликованной в 1945 г. в журнале «Невропатология и психиатрия», вызывает недоумение уже сама постановка вопроса, когда Е. К. Сепп говорит о различии между физиологическим и клиническим исследованием там, где оно не должно иметь места. Он совершенно неправильно пишет, что «клиницист не имеет права ставить вопрос об эквипотенциальности мозговой коры. Для него этот вопрос предрешен практикой». Е. К. Сепп предлагает физиологам «дискуссировать о том, существует ли в мозговой коре локализация функций или мозговая кора по всей своей поверхности эквипотенциальна». Говоря о функциональной локализации в коре мозга, Е. К. Сепп выделяет лобный и теменной функциональные центры как зоны психических функций. К сожалению, в учебнике нервных болезней Е. К. Сеппа, М. Б. Цукер, Е. В. Шмидта (1950) функциональная локализация в коре излагается так же, как в упомянутой выше статье Е. К. Сеппа.

* * *

Следует указать и на работы М. Б. Кроля, содержащие подобного рода ошибки, а также на работы М. С. Маргулиса и А. М. Гринштейна, Б. И. Эмдина и др.

В статье Н. И. Гращенкова и А. Р. Лурия «О системной локализации функций в коре головного мозга» также имеются грубые ошибки. Н. И. Гращенков и А. Р. Лурия полностью игнорируют идеи И. П. Павлова о локализации функций.

* * *

Нужно признать, что в указанных выше серьезных недостатках в изучении и внедрении в практику идей великого физиолога И. П. Павлова в значительной мере повинна специальная невропатологическая печать и в особенности журнал «Невропатология и психиатрия». Задача журнала «Невропатология и психиатрия» заключается в своевременном освещении важных теоретических и практических вопросов нашей дисциплины, организации широкого творческого их обсуждения. Опыт работы последних лет показывает, что журнал «Невропатология и психиатрия» (ответственный редактор Н. И. Гращенков) совершенно не отвечает этим требованиям. Журнал длительное время даже после объединенной сессии АН СССР и АМН СССР был рупором психоморфологизма, не способствовал развитию невропатологии на основе учения И. П. Павлова и плелся в хвосте важнейших событий на научном фронте.

Следует подчеркнуть и недостатки в работе правления Всесоюзного общества невропатологов и психиатров и его президиума. Правление и президиум не принимали своевременных мер к пропаганде и внедрению учения великого физиолога И. П. Павлова в невропатологию и психиатрию. Правление и президиум общества не вскрывали ошибок отдельных невропатологов и психиатров, игнорировавших учение И. П. Павлова. Критика и самокритика не стали ведущим принципом повседневной работы общества и президиума.

Весьма ответственные задачи стоят перед правлением Общества невропатологов и психиатров и в настоящее время. Оно должно исправить свои ошибки путем развертывания большевистской критики и самокритики, реализовать постановление объединенной сессии АН СССР и АМН СССР для дальнейшего творческого развития советской невропатологии и психиатрии. Необходимо совместно с Обществом терапевтов путем творческих обсуждений определить пути устранения существующего разрыва между этими дисциплинами и установить между ними тесную связь для более плодотворного внедрения учения И. П. Павлова в практическую медицину.

* * *

В течение полутора лет, прошедших после объединенной сессии, осуществлялась перестройка научно-исследовательской работы в институтах, лабораториях и клиниках.

У нас имеются многочисленные кадры невропатологов, вооруженных великими идеями Ленина — Сталина и являющихся участниками строительства коммунизма в нашей стране. Они с огромным интересом изучают труды И. П. Павлова. Творческая деятельность их направлена на разработку актуальных вопросов нашей передовой науки и практики на основе учения о высшей нервной деятельности, являющегося величайшим достижением современной науки о мозге.

Задача заключается в том, чтобы все мы без исключения овладели этой могущественной естественно-научной основой материалистического мировоззрения, грозным оружием нашей идеологической борьбы со всеми проявлениями идеализма и мракобесия.

Задача заключается в том, чтобы систематически изучать труды великого физиолога И. П. Павлова, развивать его идеи о физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности, определить новые пути разработки теоретических и практических вопросов неврологии, направленных на укрепление здоровья советских людей. Эту задачу мы выполним при условии повседневной реализации решений объединенной сессии АН СССР и АМН СССР, посвященной проблемам физиологического учения акад. И. П. Павлова.

Перестройка невропатологии на основе павловского учения должна вестись планомерно. Необходимо сочетать клинические исследования с широкими экспериментами по воспроизведению упрощенных моделей нервных заболеваний и их отдельных проявлений.

И. П. Павлов дал физиологическое и патофизиологическое направление для изучения ряда органических заболеваний центральной нервной системы — эпилепсии, роли рубца в нарушении деятельности мозга, очаговых поражений коры, значения темпа и последовательности этих поражений, значения связи обоих полушарий.

Необходимо пересмотреть клинику ряда органических заболеваний нервной системы, их патогенез и диагностику в свете основных положений учения о высшей нервной деятельности. Необходимо широко разрабатывать вопросы патофизиологии высших отделов центральной нервной системы, в первую очередь роль коры больших полушарий в процессах восстановления нарушенных функций нервной системы и организма в целом. Одной из наиболее актуальных задач является разработка на основе учения И. П. Павлова о высшей нервной  деятельности новых методических приемов исследования больного, установления диагноза и патогенеза как функциональных, так и органических заболеваний. Здесь следует напомнить слова К. М. Быкова о том, что представители смежных наук не должны ожидать от физиологов, так сказать, готовых рецептов, по которым они будут применять павловские принципы. Замена творческого применения павловского учения какой-то догмой, подмена подлинной работы декларациями были бы гибельны для успеха дела.

Применение учения И. П. Павлова о нервизме и в особенности его работ в области патофизиологии высшей нервной деятельности значительно обогащает теоретическую невропатологию, расширяет семиотику нервных заболеваний, диагностические возможности, углубляет наши представления не только о патогенезе соответствующих нарушений, но и о терапии и профилактике.

Отсюда вытекают наши очередные задачи. Прежде всего необходимо клинические наблюдения обогатить экспериментальными исследованиями, помня указания И. П. Павлова о связи физиологии и клиники.

Недооценка учения И. П. Павлова приводила к терапевтическому нигилизму, отказу от лечения органических заболеваний, объявлению данного заболевания неизлечимым. В то же время И. П. Павлов в ответах проф. Никитину и Вендеровичу в отношении неизлечимости нарколепсии говорил:    «Сначала надо попробовать лечить болезнь, а потом уже судить — излечима она или нет».

Как показало дальнейшее изучение нарколепсии, и для нее были найдены эффективные методы лечения.

* * *

Руководствуясь основными положениями учения И. В. Мичурина и учения И. П. Павлова о теснейшей связи организма и среды, клиницист-экспериментатор получает широкие возможности для изучения ряда патологических процессов нервной системы, связанных с нарушением обмена, нарушениями питания. Эксперимент говорит, например, о возможной связи между развитием мышечной атрофии при миопатии и недостаточностью витамина Е. Клинические и биохимические наблюдения показывают, что у больных, страдающих прогрессивной мышечной дистрофией, значительно снижено содержание витамина Е и его применение в этих случаях дает явное улучшение.

Таким образом, открываются перспективы лечения наследственных заболеваний, в частности, миопатии, считавшихся сторонниками учения Вейсмана неизлечимыми.

Высказывания И. П. Павлова о типах высшей нервной деятельности должны стать основой при разработке вопросов конституции. Вместе с тем следует помнить о тех трудностях при определении типа человека, на которые неоднократно указывал И. П. Павлов, исходя из той «чрезвычайной прибавки», которую в процессе эволюции приобрела мозговая деятельность в человеческом обществе. «Образ поведения человека и животного обусловлен не только прирожденными свойствами нервной системы, но и теми влияниями, которые падали и постоянно падают на организм во время его индивидуального существования, т. е. зависит от постоянного воспитания или обучения в самом широком смысле этих слов... Следовательно, если дело идет о природном типе нервной системы, то необходимо учитывать все те влияния, под которыми был со дня рождения и теперь находится данный организм» 1. Отсюда следует необходимость глубокой научной разработки проблемы конституции на основе учета социальных факторов, мичуринской биологии и павловской физиологии.

В годы Великой Отечественной войны широко наблюдались явления, которые непосредственно подтверждали закономерности нейродинамики, установленные И. П. Павловым. Выяснилось, что при применении лечебно-педагогического воздействия у многих больных афазией речь резко улучшалась, хотя поражение мозга оставалось прежним и в некоторых случаях наблюдалось даже прогрессирующее рубцевание и т. д. Нередко в течение 3—4 месяцев раненые, почти полностью утратившие речь, получали возможность пользоваться ею для общения.

Приведенные наблюдения ярко иллюстрируют доказанное И. П. Павловым положение о высокой пластичности коры головного мозга. В дальнейшем эти работы И. П. Павлова успешно развивались и обогащались новыми исследованиями Э. А. Асратяна.

Оказалось, что при соответствующем воздействии на больного значительно изменяются функции сохранившихся отделов больших полушарий. Этим самым по существу наносится сокрушительный удар всяким попыткам наложить психопатологические нарушения на морфологические конструкции и лишний раз подтверждается павловский принцип взаимосвязи нейро-динамических процессов и структуры мозга. «...вся суть изучения рефлекторного механизма, составляющего фундамент центральной нервной деятельности, сводится на пространственные отношения, на определение путей, по которым распространяется и собирается раздражение... Надо показать пальцем: где было раздражение, куда оно перешло» 23?

Следует решительно перейти к использованию павловской физиологии при разработке и трактовке нарушений речи. Изучение основных физиологических процессов, протекающих в центральной нервной системе:    концентрации, иррадиации, положительной и отрицательной индукции, явлений застойности, — необходимое условие для правильного разрешения этой неврологической проблемы. Соответствующие исследования, начатые после объединенной сессии АН СССР и АМН СССР в различных клиниках и институтах (Институт неврологии, Институт мозга, Институт нейрохирургии), показывают плодотворность и широкие перспективы этих работ.

Учение И. П. Павлова о второй сигнальной системе дало возможность объективно изучать патофизиологию речевых расстройств. Исследования павловской школы проводились по пути как раскрытия динамики развития нервных процессов у ребенка, так и изучения нейродинамики речевых расстройств у взрослых и детей. Больше всего сделано в этом направлении А. Г. Ивановым-Смоленским и его учениками, а также И. И. Красногорским. Оба исследователя пользовались разными методами: А. Г. Иванов-Смоленский применил простую двигательную реакцию, а Н. И. Красногорский — классическую условнорефлекторную методику, приспособленную к человеку. Тем не менее оба исследователя пришли к сходным выводам.

* * *

Проблема локализации является одной из наиболее сложных проблем современной неврологии. Некоторые ученые, учитывая ее сложность, пытаются самоустраниться от разработки этой проблемы, отрицают ее значение и считают неправомерным даже самую постановку вопроса о локализации. Известно, например, что наши психиатры не уделяют достаточного внимания разработке вопросов локализации. Очевидно, такого рода тенденции присущи лицам, не удосуживающимся внимательно ознакомиться со взглядами И. П. Павлова по этому вопросу.

«Перед молодыми советскими учеными — физиологами, морфологами, патофизиологами, нейрохирургами, — говорит А. Г. Иванов-Смоленский, — стоит почетная задача — продолжать и всемерно развить идеи И. П. Павлова в области нового учения о динамической локализации функций, а также и в области локализации патологических нарушений мозговой деятельности, что является особенно важным для клинической медицины» 1.

«Задача взаимодействия между морфологией и физиологией мозга заключается, как нам кажется, не только в том, чтобы установить физиологические особенности различных цитоархитектонических полей, а также и в том, чтобы показать морфологическую основу тех, хотя бы основных, закономерностей движения и взаимодействия корковых процессов, которые были описаны И. П. Павловым, что было бы весьма существенно и для патофизиологии высших отделов нервной системы» 24.

Из вышесказанного вытекают весьма ответственные и в то же время конкретные задачи, стоящие перед нашими научно-исследовательскими институтами и лабораториями, — освоить и развивать дальше учение великого физиолога о неврозах, о второй сигнальной системе и ее связях с первой в соответствии с учением о динамической локализации функций.

Эти задачи стоят в первую очередь перед нашими ведущими институтами — Институтом неврологии и Институтом нейрохирургии имени Н. Н. Бурденко АМН СССР и Институтом мозга Министерства здравоохранения СССР.

После объединенной сессии АН СССР и АМН СССР произошли значительные изменения в направлении деятельности этих институтов. Однако перестройка работы упомянутых, институтов еще не удовлетворяет полностью требованиям, вытекающим из решений объединенной сессии.

В Институте неврологии еще не организована клиника экспериментального изучения неврозов, в Институте нейрохирургии еще недостаточно используется учение И. П. Павлова при разработке вопросов хирургии высших отделов центральной нервной системы. В Институте мозга при изучении тончайших структурных образований коры и подкорки в фило- и онтогенезе еще полностью не преодолен отрыв от основных положений павловской физиологии.

Как было показано выше, учение И. П. Павлова о физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности открывает широкие перспективы в области терапии нервных заболеваний.

Необходимо установить теснейшую связь невропатологии со всеми медицинскими дисциплинами и прежде всего с психиатрической и терапевтической клиниками.

При изучении вегетативной нервной системы необходимо следовать павловским принципам нервизма, руководствуясь трудами Быкова и Усиевича о роли коры головного мозга в деятельности внутренних систем организма.

* * *

Терапевтические изыскания в клинике нервных болезней должны проводиться комплексно: экспериментальная терапия изучаемого заболевания, выработка доз лекарственных веществ в зависимости не только от возраста и веса больного, но и от типа его высшей нервной деятельности и исходного состояния нервной системы. Сказанное в равной мере относится к применению физиотерапии и курортных факторов.

Дальнейшее изучение эффективности сонной терапии в клинике нервных болезней следует строго диференцировать в соответствии с данной нозологической единицей и стадией заболевания.

В настоящее время отдельные клиники проводят лечение сном мигрени, перемежающейся хромоты, рассеянного склероза, наследственной семейной мозжечковой атаксии, нарколепсии, энцефалита, фокальной эпилепсии и др., при этом в ряде случаев получены положительные результаты.

При отборе для лечения сном больных с теми или иными заболеваниями следует исходить и:з представлений о динамичности патофизиологических процессов. Так, при заболеваниях,, ведущими симптомами которых являются длительные боли (фантомные, каузалгические) или застойные очаги возбуждения (например, длительные спазмы сосудов у больных с перемежающейся хромотой), возникают патологические состояния по принципу образования временных связей. Под влиянием длительного сна угасают болевые условные рефлексы, уменьшаются также и другие проявления, связанные с застойным очагом возбуждения.

У больных с рассеянным склерозом и другими инфекционными хроническими заболеваниями, а также у страдающих нарколепсией и у больных с мозжечковым синдромом под влиянием сна отмечается усиление до того «слабых корковых процессов. У больных с мозжечковым синдромом после лечения сном и путем определенных гимнастических упражнений, проводимых в течение длительного времени, достигается уменьшение двигательных координационных расстройств; в то же время до лечения сном другие терапевтические мероприятия, применявшиеся в отношении этих же больных, давали незначительные результаты и требовали значительно большего времени. Эти данные, видимо, указывают на улучшение замыкательных функций в двигательном анализаторе при мозжечковых нарушениях.

Ухудшение наблюдалось у больных хронической хореей, паркинсонизмом и тормозной дистонией, т. е. у больных с преимущественным поражением подкорковых образований. Анализ причин ухудшения показывает, что неудача зависела от недостатка самой методики проведения сонной терапии и, в частности, от неудачного подбора снотворных средств, которые в этих случаях оказывают, видимо, специфическое действие.

Опыт работы по применению сонной терапии показывает недопустимость вульгаризации и стандартного подхода к использованию этого метода лечения.

В литературе описан ряд осложнений, которые возникли в связи о несоблюдением особого режима (обстановки, где проводится сонная терапия), недостаточным учетом состояния нервных процессов в данное время, индивидуальных особенностей больного и т. д.

Указанные факты говорят о том, какие важные научно-исследовательские задачи стоят перед многочисленными институтами, лабораториями, клиническими и лечебными учреждениями по разработке всех этих вопросов.

Следует обратить внимание на необходимость внедрения в нервную клинику (принципов применения лекарственных веществ (дозировка, комбинации), основанных на многочисленных работах М. К. Петровой по экспериментальной терапии при нарушениях высшей нервной деятельности. Клиника нервных болезней до сих пор при применении лекарственных средств пользуется старыми грубо эмпирическими представлениями.

Анализ материалов работы некоторых филиалов Общества невропатологов и психиатров и литературных данных показывает, что решения объединенной сессии АН СССР и АМН СССР привлекли большое внимание к вопросам перестройки всей нашей работы на основе физиологического учения И. П. Павлова. Врачи, научные работники с большим интересом изучают труды великого физиолога. Это является залогом успешной реализации решений объединенной сессии. При изучении работ И. П. Павлова врачи убеждаются в том, что в клиниках и лечебных учреждениях в большинстве случаев еще неправильно используются его идеи; это и приводит к ошибкам в клиническом обследовании больного, в создании необходимых условий пребывания его в лечебных и санаторных учреждениях и т. д.

Внедрение учения И. П. Павлова в клинику требует коренного пересмотра отношения к больному и всей обстановки лечебного учреждения, введения щадящего режима в период лечения и выздоровления, введения в режим клиники лечебной физкультуры и трудовой терапии.

Следует руководствоваться также личным отношением И. П. Павлова к больному человеку, проникнутым мягкостью, теплотой и заботой.

И. П. Павлов указывал на необходимость изучать больного возможно тщательнее. На павловских средах подробный анализ больного, сделанный врачом, зачастую дополнялся более тщательным опросом больного самим И. П. Павловым. Нервное заболевание человека тесно связано с особенностями нервной системы и ее состоянием. Все данные, которые касаются жизни больного и могут осветить особенности нервной деятельности, лежащие в основе типа высшей нервной деятельности, должны быть представлены в истории болезни. В истории болезни должно быть дано не механическое описание ряда симптомов, а указана взаимосвязь отдельных симптомов с учетом развития патологического состояния.

Весьма важные задачи стоят перед нами по применению учения И. П. Павлова в области предупреждения нервных заболеваний.

Профилактика, как известно, является основой советского здравоохранения. Широкие профилактические мероприятия охватывают все разделы здравоохранения. Огромные средства отпускаются государством на организацию широкой сети домов отдыха, санаториев, детских учреждений, проведение физкультурных мероприятий и т. д. Однако при осуществлен нии всех этих профилактических мероприятий до сих пор совершенно недостаточно используются основные положения

физиологического учения И. П. Павлова, что, несомненно, повысило бы эффективность указанных мероприятий.

Учение И. П. Павлова о высшей нервной деятельности должно лечь в основу всех профилактических мероприятий, проводимых органами здравоохранения.

* * *

В решениях объединенной сессия АН СССР и АМН СССР был поставлен ряд задач перед Министерством здравоохранения СССР, Министерством высшего образования СССР и Академией медицинских наук СССР по подготовке и переподготовке кадров. В реализации этих решений крайне заинтересованы и психиатры, и невропатологи. Кадры невропатологов в клиниках, больницах, в исследовательских институтах и лабораториях, осваивая учение великого физиолога, перестраивают свою работу. Однако этого еще далеко не достаточно. Необходимо проводить повседневную подготовку кадров, способных дальше развивать идеи великого физиолога, обогащать медицинскую науку и практику.

Для успешного разрешения вопроса о подготовке кадров необходимо создание в ближайшее время учебника и руководства для врачей по нервным болезням, основанных на учении И. П. Павлова.

* * *

Следует помнить, что успех нашей работы в значительной степени будет зависеть от того, насколько глубоко осознаны крупнейшие ошибки, допущенные нами в прошлом, насколько серьезно мы овладеваем учением И. П. Павлова. Глубокое познание павловской физиологии является необходимым условием борьбы с упрощенчеством и вульгаризацией идей И. П. Павлова. Необходима большевистская бдительность и непримиримая борьба с идеализмом всех видов (вирховиан-ством, психоморфологизмом). Следует помнить, что «...учение И. П. Павлова—не застывшая догма, а научная основа для творческого развития физиологии, медицины и психологии, рационального питания, физической культуры и курортного дела, направленного на укрепление здоровья советского человека»25. Обязательным условием творческого развития учения И. П. Павлова является овладение основами марксистского диалектического материализма, неустанное выполнение указания товарища Сталина о том, что «никакая наука не может развиваться и преуспевать без борьбы мнений, без свободы критики».







ВЫСТУПЛЕНИЯ



Н. И. Озерецкий

1-й Ленинградский государственный медицинский институт имени академика И. П. Павлова

Прошло около полутора лет после объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР.

Следуя по пути, указанному товарищем Сталиным, осуществляя принципиальную критику и самокритику, советские ученые, наряду с успехами в деле здравоохранения, вскрыли ряд существенных недостатков, указывающих на то, что «Разработка научного наследия И. П. Павлова во многих отношениях не шла по столбовой дороге развития его идей» 1. Сессия отметила «...слабое внедрение павловского учения в медицину; не выполнен завет великого ученого о том, что физиология должна стать научной основой медицины» 26.

В постановлении этой сессии записано: «Слабое проникновение идей И. П. Павлова как в медицину, так и в психологию, педагогику, в дело физического воспитания, ветеринарию и животноводство обусловливается тем, что учение И. П. Павлова не нашло ведущего места в программах и учебниках вузов» 27.

Интересно проследить, как же медицинские вузы после объединенной сессии перестроили свою преподавательскую работу.

Нужно сказать, что заведующие кафедрами и ассистенты кафедр психиатрии являются ведущими работниками медицинских институтов, так как они помогают усвоению теоретических и практических знаний в области психиатрии и одновременно влияют на формирование мировоззрения учащихся. Поэтому ошибки в преподавании психиатрии, вытекающие из-за неправильных установок преподавателей, весьма серьезны и могут неблагоприятно отражаться на подготовке слушателей. Нужно сказать, что подобные ошибки особенно трудно вскрываются в работе преподавателей вузов. Это происходит потому, что в некоторых медицинских институтах заведующие кафедрами плохо проверяют работу своих ассистентов. Работа ассистентов, преподавателей и заведующих кафедрами также недостаточно проверяется учебной частью этих медицинских институтов. Наконец, и научные работы кафедры часто остаются только в портфеле научной части и поэтому не всегда можно судить о выдержанности этих работ с идеологической стороны.

   Т а м ж е, стр. 524.


Я считаю необходимым прежде всего остановиться на своих ошибках, которые еще не получили достаточного освещения в печати как с моей стороны, так и со стороны общественности.

Надо сказать, что в ряде моих прежних работ встречаются психоморфологические установки. В свое время я занимался вопросами конституции и некритически относился к Кречмеру. Сейчас в Западной Германии переиздана книга Кречмера; в ней есть ссылки на мои старые работы.

Следовательно, ошибки, сделанные раньше, не забываются. Мной были допущены ошибки и при лечении психически больных. В клинике 1-го Ленинградского медицинского института мы также начали проводить операции по методу лейкотомии. Правда, сделав несколько операций лейкотомии и получив плохие результаты, мы отказались от такого вмешательства. Но эти отрицательные результаты мы не обобщили и не опубликовали, тем самым не предупредили о порочности этого «метода лечения».

Нужно сказать, что нашей клиникой недооценивалось учение И. П. Павлова. Если в 1938 г., издавая учебник по психопатологии детского возраста, я заявлял о большой ценности учения И. П. Павлова, то все-таки по-настоящему это учение в жизнь мной не претворялось ни в теории, ни в практике.

Только после объединенной сессии началась коренная перестройка работы нашей клиники в свете учения И. П. Павлова.

Если теперь благодаря исчерпывающей критике, особенно критике А. Г. Иванова-Смоленского, мы знаем порочные места учебника М. О. Гуревича, то до настоящего времени совершенно отсутствует критика учебника психиатрии В. А. Гиляровского. До сего времени учебник В. А. Гиляровского является единственным учебным пособием для студентов. Как известно, учебник формирует мировоззрение не только будущих врачей-психиатров, но и врачей других специальностей, которые в дальнейшем обычно не следят за специальной литературой по психиатрии и для которых учебник служит настольной руководящей справочной книгой.

Все мы глубоко уважаем нашего старейшего ученого В. А. Гиляровского, пользующегося заслуженным авторитетом в широком кругу научных и практических работников, поэтому ошибки его приобретают особое значение.

На объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР А. Г. Иванов-Смоленский говорил о том, что «Вышедшие в течение последних лет монографии, посвященные старым и новым проблемам психиатрии или более частным вопросам, например, психическим нарушениям при опухолях мозга, а также вновь изданные руководства по психиатрии, несмотря на декларативное признание павловского учения, не обнаруживают у авторов этих книг серьезного овладения хотя бы основами физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности, изобилуют грубейшими ошибками в данном отношении и свидетельствуют лишь о самом поверхностном знакомстве авторов с учением И. П. Павлова»1.

Научная сессия, посвященная проблемам физиологического учения академика И. П. Павлова, Стенографический отчет, стр. 51, М., 1950.

A.    Г. Иванов-Смоленский в своем докладе не назвал имени В. А. Гиляровского, предоставив ему самому широкие возможности выступить с критикой своих ошибок.

Воспользовался ли этим В. А. Гиляровский? Нет. В своей статье, напечатанной в «Медицинском работнике» после объединенной сессии, он ограничился лишь разбором общих вопросов психиатрии и совершенно не коснулся допущенных им ошибок. Эта статья вызвала разочарование, так как все ждали, что В. А. Гиляровский выступит с критикой своих ошибок и покажет их причины и пути устранения.

Мы прекрасно отдаем себе отчет в том, что В. А. Гиляровский много сделал для советской психиатрии, в частности, он энергично боролся против применения лейкотомии, но мы не можем и не вправе замалчивать те ошибки, которые были им допущены.

B.    А. Гиляровский в своем учебнике, изданном в 1938 г., в предисловии пишет: «Цель — создать оригинальное руководство, соответствующее по своему содержанию основным установкам современной советской психиатрии». К сожалению, вопреки сказанному, автор изложил в учебнике не советскую, а зарубежную психиатрию, преимущественно немецкую. Нетрудно видеть неприкрытый космополитизм при изложении отдельных вопросов; при описании отдельных психопатологических симптомокомплексов и нозологических единиц фигурируют исключительно имена зарубежных ученых и совершенно не показана роль отечественных.

В свое время, в 1948 г., в статье, напечатанной в «Медицинским работнике», я дал критическую оценку работы В. А. Гиляровского. Нужно сказать, что мы критиковалиучебник В. А. Гиляровского и после сессии ВАСХНИЛ на расширенном заседании Президиума Академии медицинских наук СССР. Тогда В. А. Гиляровский в своем выступлении указал, что учебник 1938 г. в значительной степени устарел, но что в книге «Клинические лекции по психиатрии», изданной в 1942 г., им были внесены необходимые исправления. Я буду ссылаться и на эти клинические лекции, хотя в наших вузах ими почти не пользуются.

Космополитические установки В. А. Гиляровского имеются и в «Клинических лекциях» 1942 г.

Интересно, что в учебнике 1938 г. болезнь определяется по Вирхову.

Вот что автор пишет на стр. 34: «Более заслуживает внимания определение, даваемое Вирховым и Ашофом, по которым болезнь...» и далее идет определение болезни.

В «Клинических лекциях», между прочим, встречается такое определение болезни: «Краузе определяет болезнь вообще по формуле в виде дроби, числителем которой является внешняя среда, а знаменателем — сопротивление организма» (стр. 25).

Вопрос о локализации психических функций в учебнике 1938 г. и в «Клинических лекциях» решается с узких, анатомо-морфологических позиций.

Отношение автора к учению И. П. Павлова можно охарактеризовать следующей цитатой, взятой из учебника.

«Переработка учения о локализации психических функций в советской психоневрологии прошла несколько этапов. Первым из них был рефлексологический подход, носящий характер грубо механического. Для него, в особенности для рефлексологии Бехтерева, характерно было стремление уйти от рассмотрения субъективной стороны переживаний и опереться на точный анализ того, что может изучаться строго объективным путем. Для Бехтерева вся психология сводилась к объективной рефлексологии, для школы Павлова — она учение о высшей нервной деятельности, понимаемой как система условных рефлексов; тем же стремлением избегнуть опасности субъективизма характеризуется и американский бихевиоризм. Нельзя не отметить, что в упомянутых физиологических направлениях имеется много прогрессивного, так как проблема ставится ими на путь объективного изучения, хотя и в духе механицизмаОт этого этапа научная мысль стала отходить, как только психоневрология в целом стала перерабатываться под углом зрения диалектического материализма»28 (курсив мой. — Н. О.)

Таким образом, по В. А. Гиляровскому, выходит, что учение И. П. Павлова страдает механицизмом, противоречит диалектическому материализму.

Декларативно признавая иногда заслуги учения И. П. Павлова, автор совершенно не использует его учение при изложении отдельных психопатологических симптомов или отдельных болезней. В частности, неврозы, особенно истерия, психастения, излагаются автором с позиций Крепелина, Кречмера и др.

Подобное игнорирование учения И. П. Павлова становится понятным после заявления В. А. Гиляровского о том, что «В эти выводы физиологии нужно внести очень существенные поправки и дополнения. Одна из них это то, что здесь не учитываются коренные отличия психики животных, даже высших, и человека, на которого механически переносятся результаты экспериментов» 1. И тут же автор «подправляет» физиологов ссылками на Лешли и др. Далее он пишет: «Понятен с этой точки зрения (целостного изучения организма— Н. О.) успех психологии образов (Gestaltpsychologie) и американского бихевиоризма (психология поведения)» 29.

Старой традиционной психологии В. А. Гиляровский уделяет немалое внимание и даже в 1938 г. пропагандирует метод тестов, несмотря на то, что этот метод в 1936 г. (педологические извращения в системе наркомпросов) был осужден как реакционный. Так, В. А. Гиляровский пишет о методе психологических профилей Г. И. Россолимо: «Нельзя, однако, отрицать известной ценности тестового метода при строгом критическом отношении к нему, как к вспомогательному приему».

Весьма интересно проследить взгляды В. А. Гиляровского на учение Фрейда. Цитируем автора: «Можно отчасти пожалеть, что совершенно правильная его критика (Фрейда. — Н. О.), проводимая в порядке коренного пересмотра основных вопросов психопатологии, сделала одиозным какой бы то ни было интерес к нему. Следовало бы взять от него то, что им установлено по части генеза нервных явлений, вылущив факты из метафизической шелухи» 30.

Как же «вылущиваются» эти факты? В. А. Гиляровский указывает: «Фрейд в своих работах показал, как иногда человек выдает свои затаенные желания в различных ошибках памяти и в содержании сновидений. В основе этих явлений лежат те же механизмы, которые при большой интенсивности вызывающих причин дают определенные патологические феномены, например, полное выпадение из памяти отдельных переживаний или целых периодов жизни (амнезии). Психиатрический анализ может иногда помочь объяснить и поступки, относящиеся к области правонарушений» 31.

Уже одно это свидетельствует о том, что В. А. Гиляровский не только пропагандирует учение Фрейда, но и считает возможным применить метод Фрейда при анализе преступлений и преступности.

Нужно сказать, что и дальше В. А. Гиляровский упоминает Фрейда 1, без всякой критики говорит о верхнем и нижнем сознании, подчеркивая это даже курсивом. Он пытается примирить учение Фрейда о «я» и «оно», а также учение Кречмера о гипобулике с учением И. П. Павлова. Он пишет: «Взаимоотношения между обоими слоями личности (целевая воля и гипобулика. — Н. О.) особенно ясно можно представить себе с точки зрения учения И. П. Павлова» 32.

Не удивительно поэтому, что пропаганда В. А. Гиляровским учения Фрейда нашла последователей среди его учеников (Т. П. Симсон, Е. Н. Каменева, К. А. Скворцов и др.).

Что касается учения о наследственности, то в учебниках (изд. 1938 и 1942 гг.) В. А. Гиляровский в основном базируется на взглядах Вейсмана — Моргана — Менделя. Лечение сном рекомендуется по методу буржуазного ученого Клези, упоминаются также реакционные ученые Майер и Клоэтт, и нет ни слова о применении сонной терапии в свете учения И. П. Павлова, хотя в это время В. А. Гиляровскому, несомненно, были известны взгляды И. П. Павлова на сонную терапию.

Нужно отметить, что изложение В. А. Гиляровским учения о шизофрении, к сожалению, полно терапевтического нигилизма; хотя он говорит, что нужно лечить больных шизофренией, но в то же время прогноз этого заболевания считает безнадежным. То же самое можно сказать о маниакально-депрессивном психозе, а также о психопатических личностях.

В судебнопсихиатрической практике вопрос об определении вменяемости решается иногда по учебнику В. А. Гиляровского, в котором он говорил о целесообразности вменения (стр. 638).

Таким образом, учебник, которым пользуются до сих пор практические врачи и студенты, безусловно неполноценен. В этом отношении статья, помещенная в № 6 журнала «Невропатология и психиатрия» за 1950 г., дезориентирует читателей, так как в ней В. А. Гиляровский представлен искренним последователем учения И. П. Павлова.

Заканчивая свое выступление, я еще раз хочу подчеркнуть, что отсутствие полноценного учебника по психиатрии крайне затрудняет преподавание, а поэтому необходимо создать творческий коллектив авторов для создания учебника, так как в настоящее время это вряд ли под силу одному лицу. Совместными усилиями мы сумеем добиться определенных успехов в перестройке нашей работы в свете учения И. П. Павлова и с честью оправдаем право называться достойными современниками великой сталинской эпохи.







И. Н. Бунеев

Институт судебно-психиатрической экспертизы имени В. П. Сербского

В течение длительного времени советская судебная психиатрия основное внимание уделяла вопросам диагностики и клинической систематики. На этом пути советская судебная психиатрия имеет ряд достижений, в частности, в описании реактивных состояний, шизофрении, психопатии. Однако с некоторых пор клинико-описательный метод стал все меньше удовлетворять запросам судебнопсихиатрической практики. В частности, перед судебными психиатрами особенно остро встали вопросы патогенеза и терапии реактивных состояний. Здесь-то и выявилась слабость теоретических позиций судебной психиатрии, связанная с недооценкой и недостаточным пониманием значения учения И. П. Павлова. Патогенетические концепции психических заболеваний в судебной психиатрии носили явно эклектический характер, сочетая психологизм, присущий буржуазной психиатрии, с переоценкой роли сомато-вегетативных изменений, трактуемых вне связи с состоянием коры больших полушарий, и отдельными положениями учения И. П. Павлова.

Судебная психиатрия довольно рано начала борьбу с конституционально-генетическим направлением зарубежной психиатрии. Однако критика этого направления была явно недостаточной, так как касалась лишь отдельных его сторон. Вся реакционная сущность этого направления стала ясной лишь после объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, посвященной павловскому учению.

Критикуя, например, учение о подсознательном, мы тем не менее заимствовали ряд порочных методологических положений о ведущей роли вегетативной нервной системы, о непосредственной связи темперамента с деятельностью желез внутренней секреции, о самостоятельной роли подкорки и т. д. Отсюда и эклектизм, нашедший место как в моих работах, так и в работах других сотрудников Института судебной психиатрии имени В. П. Сербского.

Эти ошибки объясняются преклонением перед зарубежным реакционным учением о конституции и личности.

Согласно этому учению, конституция представляет собой сумму физико-химических процессов, происходящих в отдельных клетках организма. Объединяются эти процессы деятельностью эндокринных желез, вегетативной нервной системы или подкоркой. Психическое в виде инстинктов, влечений или эмоций локализуется в соме, в лучшем случае в подкорке. Кора мозга рассматривается как механическая надстройка. Эмоции и влечения являются основой психического, а сознание носит подчиненный характер. Отсюда учение о «глубинной личности» и стремление связывать психическое непосредственно с деятельностью желез внутренней секреции или вегетативной нервной системы и игнорировать роль коры головного мозга.

Непосредственным продолжением этой концепции является психосоматическое направление англо-американской психиатрии. Представители этого направления говорят о психофизическом единстве. Однако это единство носит выраженный идеалистический характер, поскольку ведущим началом в нем служат неизменно наследуемые инстинкты и влечения. На этих же предпосылках строится и фрейдизм во всех его разновидностях.

Буржуазная псевдонаучная теория о личности является отражением той борьбы, которую ведет реакционная идеалистическая философия против сознания, утверждая примат стихийного и бессознательного.

Собственно тот же характер носит и психоморфологическое направление, так как, отрывая деятельность коры от внутренней и внешней среды, утверждая своего рода мозговой эндогенез, оно снижает роль коры больших полушарий и человеческого сознания.

Учение зарубежной психиатрии о личности и конституции оказывало влияние на научную деятельность ряда советских психиатров, в том числе и В. А. Гиляровского, на ошибках которого я хочу остановиться.

Ошибки В. А. Гиляровского приобретают особое значение ввиду большого авторитета в области психиатрии, который он имел. В. А. Гиляровский всегда живо и очень быстро откликался на все новое в области психиатрии, и именно это увлечение новинками привело к тому, что он в своих теоретических концепциях объединял самые разнообразные, порой несовместимые направления психиатрии. В частности, пытаясь уже в течение многих лет применять учение И. П. Павлова, В. А. Гиляровский механически сочетал взгляды И. П. Павлова с идеями, заимствованными у представителей западной психиатрии. Этот эклектизм нетрудно обнаружить во всех работах В. А. Гиляровского, но особенно отчетливо он выступает в работе «Старые и новые проблемы психиатрии», вышедшей в 1946 г.

Уже в предисловии автор пишет: «Для клиники много дали принципы общего конечного пути Шеррингтона, учение об эволюции и диссолюции, дезинтеграции, минус и плюс симптомах Джексона, принцип доминанты Ухтомского. Очень много могут дать концепции И. П. Павлова» 33. В этой цитате видна явно эклектическая позиция и полная недооценка учения И. П. Павлова, и она далее проходит красной нитью через все последующее содержание книги, хотя имя И. П. Павлова и упоминается почти на каждой странице. Первая глава, посвященная реактивным состояниям, начинается с деления (?) этих состояний на тимогении и психогении. В основу такого деления положена пресловутая концепция об уровнях психики. Несмотря на то, что автор использует при этом павловские термины — подкорка, первая и вторая сигнальные системы, которые, кстати, неправильно связываются им с деятельностью лобных отделов, он утверждает самостоятельность этих уровней. Здесь же автор приводит деление психики на зоопсихе — жизнь влечений и инстинктов, и ноопсихе — жизнь развитого интеллекта. Этот отрыв эмоций и влечений от интеллекта чрезвычайно характерен для современной буржуазной психиатрии. Тесно связано с идеалистической позицией автора и его указание о возможности формирования переживаний ниже порога сознания, иными словами, признание фрейдовского учения о подсознательном.

В качестве ведущего механизма в патогенезе психогенных неврозов автор выдвигает нарушения функции вегетативной нервной системы, ссылаясь при этом на взгляды Л. А. Орбели. Вегетативная нервная система, согласно автору, является основной точкой приложения всех травмирующих психику моментов.

Для объяснения более сложных форм психогении проф. Гиляровский, наряду с нарушениями вегетативной нервной системы, привлекает и чисто психологические механизмы, явно скатываясь на позиции реакционного психофизического параллелизма. Такие же ошибки явно идеалистического характера В. А. Гиляровский допускает и в главе о соматопсихических расстройствах, выдвигая идею о соматопсихике, которая, по его выражению, представляет собой «модель» для развития болезненных процессов, возникающих под влиянием внешних воздействий. Наконец, глава о травмах автором излагается с точки зрения реакционного психоморфологического направления.

Думаю, что все сказанное достаточно ясно свидетельствует об эклектизме В. А. Гиляровского. Об этом говорят и многочисленные ссылки на реакционных американских ученых.

В книге «Учение о галлюцинации» имеются антинаучные указания на наличие подсознательного мышления, на то, что при бреде затрагивается психическая активность — вторая сигнальная система, а при галлюцинации — первая. Таким образом, В. А. Гиляровский отрывает первую сигнальную систему от второй.

Те же ошибки имелись в процессе перестройки тематического плана научных работ Центрального института психиатрии Министерства здравоохранения СССР в свете решений объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР об учении И. П. Павлова.

Знакомство с научным планом показывает, что в тот период вместо действительной перестройки в свете учения И. П. Павлова в тематику института механически включались в названия отдельных тем якобы физиологические и патофизиологические вопросы, изучающие проблему с павловских позиций. План строился по такому принципу:    выдвигалась патофизиологическая проблема структуры и функции, а в пределах этой проблемы намечались самые разнообразные клинические темы. Принимая во внимание, что патофизиологические работы находятся в отрыве от клиники, нетрудно видеть, что и в этом плане нашли отражение ошибки В. А. Гиляровского, о которых говорилось выше.

Можно сделать упрек коллективу научных работников, с которым работает В. А. Гиляровский. Ни в докладах, ни в выступлениях отдельных членов конференции в институте, посвященной обсуждению итогов объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, не было критики, а, наоборот, давалась весьма положительная оценка работы института. Это показывает, что критика и самокритика в Центральном институте психиатрии Министерства здравоохранения СССР была развита слабо.

Возвращаясь к работе Института судебной психиатрии имени В. П. Сербского, я должен сказать, что еще в 1949 г. состоялось заседание Ученого совета института, посвященное критике научной работы института. Однако критическому обсуждению подверглись лишь концепции буржуазной психиатрии, нашедшие отражение в работах сотрудников института. Необходимость перестройки научной работы на основе учения И. П. Павлова не была выдвинута в качестве первоочередной задачи.

Как же перестроил свою научную деятельность Институт судебной психиатрии в свете решений объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР? Прежде всего мы пересмотрели нашу научную тематику, выделили одну ведущую клиническую проблему, разбив ее на ряд сравнительно узких тем. Такой ведущей проблемой является проблема о реактивных состояниях. Как известно, в судебнопсихиатрической клинике богато представлены разнообразные формы реактивных состояний — от состояний ступора до сложных галлюцинаторно-бредовых психозов с явлениями психического автоматизма в толковании В. X. Кандинского

Затем был поставлен вопрос о повышении уровня клинических исследований, исходя из того положения, что перестройка психиатрии на основе павловского учения не только не умаляет значение клиники, а, наоборот, усиливает его, поскольку задачи патофизиологического исследования должны вытекать из клинических наблюдений.

Мы организовали семинар для научных сотрудников и аспирантов по изучению трудов И. П. Павлова и патофизиологическую лабораторию, в которой сотрудники овладевают методикой изучения высшей нервной деятельности.

Я уверен, что наш коллектив справится с ответственной задачей полной перестройки научной работы на позициях павловского учения и внесет свой вклад в дело развития советской психиатрии.







В. А. Гиляровский

Институт психиатрии Министерства здравоохранения СССР

Работа пленума правления Всесоюзного общества невропатологов и психиатров совместно с Президиумом Академии медицинских наук СССР протекает под лозунгом строжайшей критики и самокритики. Этот путь — самый правильный. Только после критического и самокритического анализа существующего положения психиатрия как наука может развиваться дальше.

Товарищ Сталин в своих работах неоднократно указывал на важность критики и самокритики и необходимость их усиления. В соответствии с этим я и хочу построить свое выступление.

Основной своей ошибкой я должен считать недостаточное знание и поэтому недостаточное понимание работ И. П. Павлова и его школы. Это относилось еще к недавнему времени. Отсюда проистекал и ряд других ошибок, на которые указано в передовой статье в № 4 журнала «Невропатология и психиатрия» за 1951 г.: «Таким образом, В. А. Гиляровский, объединив учение И. П. Павлова, объективную рефлексологию Бехтерева и американский бихевиоризм, не поняв сущности учения И. П. Павлова, считал его грубым механицизмом». Редакция справедливо отмечает, что я не понял сущности учения И. П. Павлова. Непонимание его учения было вызвано тем, что я долгое время находился под влиянием буржуазных психиатров Запада. Это относится и к периоду написания учебника. Особенно сильное влияние оказал на меня немецкий психиатр Крепелин. В первых изданиях учебника глава о шизофрении излагалась в значительной мере по Крепелину; я не проявлял критического отношения к менделизму, переоценивал роль наследственности. Некритическое отношение к идеалистическим концепциям привело к неправильной оценке учения И. П. Павлова.

О своей недооценке учения И. П. Павлова я говорил и на активе работников Министерства здравоохранения РСФСР в 1948 г., и на объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР в 1950 г.

Влиянием буржуазной психиатрии я должен объяснить свою ошибочную позицию в полемике с проф. А. Г. Ивановым-Смоленским и его сотрудниками на страницах газеты «ВИЭМ». В этот период в институте обсуждался вопрос о взаимоотношении клиники и лаборатории. Подчеркивая большое значение метода клинического наблюдения, который дал так много отечественной психиатрии, я в то же время недооценил роль эксперимента. Общая моя позиция в этом вопросе была неправильной. Неправилен был резкий тон статьи, подписанной мной, А. С. Шмарьяном и ответственным редактором газеты Л. П. Лобовой, и мне не следовало называть то, что дает А. Г. Иванов-Смоленский, «крохоборчеством».

Ошибочное выступление в газете «ВИЭМ» обусловливалось, помимо недостаточного знакомства с работами И. П. Павлова и его учеников и прежде всего с работами А. Г. Иванова-Смоленского, моими ложными теоретическими позициями, характеризовавшимися узким локализационизмом.

В ряде случаев источником ошибок была моя непоследовательность, недостаточная целеустремленность, приводившие к тому, что иногда, стоя на правильных теоретических позициях, я все же допускал серьезные ошибки. Наиболее ярко это проявилось в моей книге «Старые и новые проблемы психиатрии». В ней я пищу о важности для психиатрии достижений школы И. П. Павлова, пишу о том, что сигнальные системы И. П. Павлова представляют единственно научную концепцию; возражаю против учения Джексона об иерархии функций; говорю далее о развитии принципа нервизма, критикуя узкий локализационизм Гольдштейна и Клейста, и в то же время допускаю ряд ошибочных положений. А. Г. Иванов-Смоленский дал совершенно правильную критику монографии, указав на мое недостаточное знакомство с учением о сигнальных системах в их взаимодействии и вообще с работами школы И. П. Павлова. К тому, что он говорил в то время, я мог бы добавить некоторые существенные моменты.

Указывая в монографии на значение концепции нервизма, я в то же время неправильно оценивал роль вегетативной нервной системы, утверждал, что она принимает на себя первый удар при неблагоприятных внешних воздействиях. В разработке вопросов патологии и, в частности, истерических расстройств я следовал позиции акад. Л. А. Орбели, трактуя их как соматовегетативные нарушения, объяснял, исходя из этих неправильных позиций, патогенез гипертонии и язвенной болезни.

Критикуя узкий локализационизм, я в то же время переоценивал значение локальных моментов при объяснении ряда расстройств. Говоря о поражении лобных долей, я различал клинические варианты в зависимости от поражения отдельных частей их. Пытался выделить различные шизофренические синдромы на основании преобладания изменений в отдельных долях мозга. Ошибочно было мое стремление связывать возникновение некоторых галлюцинаторных симптомов с остаточными явлениями в мезодиэнцефальной области, а также связывать слуховые и зрительные галлюцинации только с височными и затылочными долями, равно как эйфорию — с диэнце-фальной областью.

Коренного пересмотра требует глава «Сомато-психические реакции и состояния». Последователи сомато-психиатрического принципа или сомато-психиатрического направления основное внимание уделяют роли ощущений, идущих от всех систем тела. Во время войны произошло сближение психиатрии с внутренней медициной и хирургией. Роль соматических заболеваний, соматического истощения в патогенезе ряда заболеваний нередко выдвигалась на первый план. Как известно, психика и сома едины. Следовательно, добавление слова «сома» к ряду обозначений, например, сомато-психиатрический, сомато-психогения, излишне; это лишь подчеркивает роль соматических изменений, что в психиатрии послевоенного периода имело известный смысл. Но поскольку соматические изменения являются только добавочным фактором, главным же и определяющим нужно считать изменения в центральной нервной системе, выделение сомато-психиатрии нельзя признать обоснованным, хотя это материалистическая концепция, основанная на учении об интерорецепции академика К. М. Быкова. Термины, относящиеся к сомато-психиатрии, мы больше не применяем, тем более что самый термин дал повод к смешению с американской психосоматикой, с которой я не имею ничего общего.

Сознавая вредность отрыва психиатрической работы от физиологии, я старался найти формы совместной работы с физиологами, в частности, по линии моей работы в правлении Всесоюзного общества невропатологов и психиатров.

Основной причиной неудачи с созданием организационных форм общей работы было то, что большинство психиатров находилось под влиянием буржуазных теорий. Руководящие позиции в психиатрии были заняты специалистами, которые, по словам А. Г. Иванова-Смоленского, принимали его работы «в штыки». А между тем его заслугой является то, что он последовательно проводил и развивал учение И. П. Павлова в психиатрии. «Мое положение при попытках проводить правильные взгляды было не из легких. Статьи нашего коллектива не печатались, наши выступления замалчивались. В руках той же группы психиатров находилась газета „Медицинский работник”, и помещать в ней свои статьи я не мог. Только со сменой ответственного редактора была напечатана моя статья „Учение И. П. Павлова — основа психиатрии” с критикой психоморфологического направления», так писал А. Г. Иванов-Смоленский.

На протяжении многих лет я стремился овладеть учением И. П. Павлова и внедрять его в психиатрию. Но на этом пути я делал ошибки.

Более глубокая марксистско-ленинская теоретическая подготовка дала мне возможность осознать некоторые свои ошибки и стать более активным в проведениях павловских принципов.

Указание, сделанное И. П. Павловым в 1913 г. на Международном съезде: «Можно принимать, что некоторые из условных, вновь образованных рефлексов позднее наследственностью превращаются в безусловные», другими словами, приобретенное может стать унаследованным, определило направление моей научной работы. Во-первых, в упомянутой мною книге «Старые и новые проблемы психиатрии» я дал критику концепции Бонгоффера о так называемом экзогенном типе реакции. Согласно этой концепции, все разнообразие клинических картин, вызываемых различными моментами, сводится к врожденным особенностям, что является одной из форм переоценки роли наследственности. Моя критика этой концепции Бонгоффера, как видно из последующих работ наших психиатров, несомненно оказала на них существенное влияние.

Еще в 1942 г., задолго до сессии ВАСХНИЛ, я указал на необходимость для психиатров при изучении патогенеза учитывать данные, полученные акад. Т. Д. Лысенко.

Идеи мягкого, гуманного отношения к больному, свойственные нашей отечественной психиатрии, нашли особенно яркое отражение в работах И. П. Павлова. В нашем коллективе это выразилось в том, что мы одни из первых стали применять для лечения психически больных сонную терапию. Мы продолжаем ее применять и теперь, изучая новые варианты сонной терапии и диференцированные показания к ее применению.

Наш коллектив, учитывая концепции И. П. Павлова и Н. Е. Введенского, разработал новый оригинальный метод лечения электросном. Он основан на получении особого состояния, появляющегося при применении импульсного прерывистого тока. При этом возникает состояние сонного торможения, близкое к физиологическому сну, но отличающееся от него, равно как и от гипнотического сна.

1 И. П. Павлов, Полное собрание сочинений, изд. 2-е, т. III, кн. 1, стр. 273. 1951.

В настоящее время наш коллектив, как и ряд других, получивших наши аппараты, изучает результаты применения этого метода при различных заболеваниях.

Я считаю, что в нашей борьбе с такими методами лечения, как электрошок и особенно лейкотомия, мы исходили из павловских позиций. Еще до объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР я выступал с критикой этих методов, главным образом лейкотомии, в частности, на конференции психиатров прибалтийских советских республик в Риге в 1947 г. Наш коллектив вместе с другими коллективами собрал значительное количество катамнестических сведений, которые доказывали, что лейкотомия по существу бесполезна, так как основывается на неправильных теоретических позициях, а во многих случаях и вредна. Как известно, в настоящее время лейкотомия запрещена приказом министра здравоохранения СССР. В борьбе против лейкотомии я проявил достаточную активность, о чем свидетельствует работа пленума Всесоюзного общества невропатологов и психиатров в 1950 г., когда мнению большинства противостоял только я с В. М. Банщиковым.

Правильная позиция, занятая нашим коллективом в борьбе против антинаучного и варварского метода, каким является лейкотомия, связана с осознанием необходимости применения принципов терапии И. П. Павлова в психиатрической практике.

Проблема высшей нервной деятельности и другие связанные с нею вопросы были основными в научной тематике института. В свете учения о высшей нервной деятельности наш коллектив изучал основные психопатологические синдромы, процессы галлюцинирования и бредообразования, а также клинику травматических и инфекционных психозов. Институт организовал у себя лабораторию по изучению высшей нервной деятельности, электрофизиологическую лабораторию и др. Акад. К. М. Быков давал нам ценные консультации, касающиеся научной тематики и ее выполнения.

Еще до объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР были организованы семинары по изучению трудов И. П. Павлова, сотрудники клиники систематически привлекались к работе в лабораториях. За последнее время для приближения лабораторных исследований к клинике при некоторых клинических отделениях нашего института организуются небольшие филиалы лаборатории высшей нервной деятельности. Для более правильного понимания процессов высшей нервной деятельности институт проводит также эксперименты на животных. Большое значение для клиники имела связь с кафедрой физиологии II Московского медицинского института имени И. В. Сталина, руководимой раньше проф. Д. А. Бирюковым, а теперь проф. Э. А. Асратяном. Институтом организовывались специальные конференции с докладами об отдельных психопатологических синдромах в свете учения И. П. Павлова о высшей нервной деятельности.

Институт способствовал внедрению учения И. П. Павлова в другие психиатрические учреждения. С этой целью на сессиях института, на которых делались научные доклады, посвященные разработке того или иного вопроса с учетом данных учения И. П. Павлова, приглашался ряд товарищей из других городов. Одна из сессий была проведена, например, совместно с Украинским психоневрологическим институтом. Особенное внимание институт уделял при этом товарищам, приехавшим из союзных республик.

Институт стремился внедрить павловские принципы лечения и в практику больших психиатрических больниц. Это относится не только к сонной терапии, но и к психотерапии, трудовой терапии и физиотерапии. Проникновению в психиатрию павловских идей, касающихся патогенеза и лечения, способствовали также методические письма о лечении беспокойных больных, о психотерапии.

В темах докторских и кандидатских диссертаций, которые разрабатывались в институте, очень большое внимание уделялось павловским концепциям.

Проводя работу по внедрению идей И. П. Павлова в практику психиатрических больниц, сотрудники института дали большое количество консультаций товарищам, приезжавшим из различных мест Советского Союза. Той же цели содействовали и командировки сотрудников института в разные города.

Институт стремится к правильному решению вопроса о взаимоотношении клиники и лаборатории. Как известно, И. П. Павлов придавал очень большое значение данным клинического наблюдения. Он писал, какое важное значение для него, как физиолога, имели клинические идеи С. П. Боткина: «...я был окружен клиническими идеями профессора Боткина — и с сердечной благодарностью признаю плодотворное влияние как в этой работе, так и вообще на мои физиологические взгляды того глубокого и широкого, часто опережавшего экспериментальные данные, нервизма 1, который, по моему разумению, составляет важную заслугу Сергея Петровича перед физиологией» 34.

Изучение клиники необходимо проводить параллельно лабораторной работе. Идеальным нужно признать такое положение, когда клиницист и экспериментатор сочетаются в одном лице. Лабораторные исследования должны углублять то, что дает клиническое наблюдение, и помогать раскрытию сущности

патологического процесса. Из павловских идей должна исходить и тематика научного исследования.

Наш институт стремится к тому, чтобы по возможности все клиницисты овладели физиологическим мышлением, изучили физиологию высшей нервной деятельности и методы ее исследования.

Всем оказанным о работе института определяется и научная тематика, которую он намечает в дальнейшем.

Советская наука крепка тесной связью теории с практикой. Соответственно этому следует изучать вопросы, имеющие наибольшее значение для практики здравоохранения. В настоящее время еще мало внимания уделяется разработке теории психиатрии в свете учения о высшей нервной деятельности И. П. Павлова. Это относится и к вопросам патогенеза, лечения, организации помощи при психических заболеваниях.

И. П. Павлов указал, что в обстановке современной психиатрической больницы очень много травмирующих моментов, о чем говорилось и в докладе по психиатрии. Психиатры должны принять эти указания как директивные для разработки новых, более целесообразных форм организации помощи, лечебного режима, основанного на учении И. П. Павлова, нового профиля психиатрических отделений и психиатрических учреждений.

Для психиатрии вопросы организации имеют большее значение, чем для какой-либо другой дисциплины. Между тем в научных исследованиях им почти не уделяется внимания. Забыто, что основоположники нашей психиатрии — И. М. Балинский, В. М. Бехтерев, С. С. Корсаков, Н. Н. Баженов—были прежде всего крупными организаторами. Они проводили новые принципы нестеснения, постельного режима, внебольничной помощи, приближения помощи к населению. Многие крупнейшие наши психиатры хотя и не были академическими деятелями, но были большими практическими работниками и оставили после себя труды, имеющие значение и в настоящее время. Таковы В. И. Яковенко, П. П. Кащенко.

Вдохновляемые идеями и деятельностью наших крупнейших психиатров, любивших свою родину, свою науку и много сделавших для нее, современные психиатры могли бы дать очень много нового. Для новых успехов имеются все необходимые предпосылки в достижениях биологов и физиологов.

Назрело время для анализа большого практическою опыта терапии, проводящейся в психиатрических учреждениях. Должны быть выработаны более точные показания к применению различных методов лечения. Ближайшей задачей института является дальнейшее изучение разнообразных вариантов охранительного торможения. В трудах И. П. Павлова мы находим физиологическое обоснование огромной роли психо- и гипнотерапии, роли слова как лечебного фактора. Применение стимуляторов также находит обоснование в учении о высшей нервной деятельности. Гормональная терапия должна применяться на основе работ М. К. Петровой и других сотрудников И. П. Павлова.

Почти совсем нет исследований, посвященных вопросам трудовой терапии, которой наш великий физиолог придавал такое большое значение. Социалистическое понимание созидательной роли труда могло бы стимулировать к очень плодотворным исследованиям в этой области.

Учение о высшей нервной деятельности не дает ютовых рецептов для психиатрии, но его создателем дан ряд принципов, которые могут служить стимулами к продуктивному научному творчеству. В свете их психиатры могли бы разрешить ряд важных вопросов теории и практики своей науки. Новые данные о наследственности и эволюционной физиологии И. П. Павлова открывают возможности для решения проблем тех психозов, которые раньше считались эндогенными, т. е. наследственно обусловленными. Психиатры не применяют теперь термин «эндогенные психозы» или ставят этот термин в кавычки. Они выражают этим отказ от прежних ошибочных взглядов. Однако необходимо пойти дальше. Одно из положений мичуринской биологии говорит: внешнее воздействие иногда производит в организме такие изменения, которые будут небезразличны для потомства. В соответствии с этим находится положение, сформулированное И. П. Павловым, о котором я упоминал выше.

Что сделали психиатры для развития этих положений? Ничего. Изучение на новых основах семей больных маниакально-депрессивным психозом и шизофренией, наблюдение за динамикой заболевания в ряде поколений при учете внешних условий могло бы дать очень много ценного для правильного понимания природы этих заболеваний, относящихся к наименее разработанной области психиатрии. Необходимо уточнить также вопросы диагностики и терапии шизофрении с точки зрения концепций И. П. Павлова.

Дальнейшее применение положений мичуринской биологии и павловской физиологии помогло бы многое осветить в мало разработанной проблеме психозов позднего возраста. Генез и развитие различных форм этих заболеваний до недавнего времени объясняли если не с точки зрения наследственности, то в свете теории врожденной предрасположенности, врожденной слабости. В соответствии с этим и в некоторых цитоархитектонических исследованиях ставилась задача — доказать наличие врожденной, унаследованной слабости отдельных корковых полей, чтобы таким путем объяснить патогенез и особенности клинической картины. Между тем и здесь изучение внешних воздействий могло бы выявить, что приобретенное принимается за наследственное.

   И. П. Павлов, Полное собрание сочинений, изд. 2-е, т. I, стр. 197, 1951.



Институт в своей проблематике значительное место отводит изучению эпилепсии и организации помощи больным эпилепсией. После доклада Института психиатрии министру здравоохранения СССР им был отдан приказ об организации специального отделения для лечения больных эпилепсией, взрослых и детей, которое и начало свою работу.

Коллективом института создан фильм «Эпилепсия», преследующий педагогические цели.

Исходя из положений мичуринской биологии и павловской физиологии, можно показать, как под влиянием внешних вредностей, воздействующих на развивающийся мозг, особенно в самый ранний период, возникает эпилепсия со всеми ее характерными признаками. Здесь многое должны дать высказывания И. П. Павлова, относящиеся непосредственно к эпилепсии. Лечение эпилепсии представляет трудную, но благодарную задачу. В настоящее время изучается механизм действия препарата Е. И. Кармановой.

С новых позиций необходимо пересмотреть этиологию и патогенез психозов с периодическим течением. Периодичность с точки зрения генетики считалась наследственно обусловленной; если она наблюдалась при органических психозах или заболеваниях позднего возраста, это объясняли конституциональными особенностями. Между тем И. П. Павлов в экспериментах показал, что внешнее воздействие может привести к циркулярно протекающим нарушениям высшей нервной деятельности. В свете новых данных можно было бы объяснить природу так называемой циркулярной шизофрении.

Много неясного в вопросе о психопатиях. В решении этой проблемы большая роль принадлежит и детской психиатрии. В области детской психиатрии необходимо уделить внимание различным типам нарушения взаимодействия второй сигнальной системы с первой. Различные варианты задержки развития должны найти объяснение с точки зрения нарушений взаимоотношений сигнальных систем. В центре внимания психиатров должна стоять разработка вопроса о классификации психозов. До настоящего времени мы не имеем теоретически Обоснованной и практически оправданной классификации психозов. Надо полностью отойти от крепелиновских установок и построить новую классификацию психозов на основе единственно правильного синтеза данных экспериментальных исследований высшей нервной деятельности и клинических наблюдений.

Необходимо перестроить также преподавание психиатрии в медицинских вузах. Оно должно быть проникнуто идеями И. П. Павлова. Данные И. П. Павлова о патофизиологических механизмах нарушения высшей нервной деятельности при психических заболеваниях позволяют излагать их точно и в доступной форме. Следует знакомить также с данными исследования высшей нервной деятельности, полученными учениками и последователями И. П. Павлова. На кафедре психиатрии II Московского государственного медицинского института имени Сталина лекции перестраиваются с учетом того, что павловская физиология высшей нервной деятельности — основа медицины.

Объединенное (расширенное заседание президиума Академии медицинских наук СССР и Пленума правления Всесоюзного общества невропатологов и психиатров, несомненно, будет способствовать повышению идейного уровня работы коллектива психиатров-невропатологов, поставит ее на большую теоретическую высоту. Залогом успеха является овладение учением И. П. Павлова и экспериментальным исследованием. Как клиницист я подчеркиваю необходимость полного овладения клиникой заболеваний. Но нужно помнить, что клиницисту может помочь только глубокое знание физиологии высшей нервной деятельности. Я клиницист, но приложу все усилия к тому, чтобы вооружить такими знаниями и себя, и свой коллектив.





О. В. Кербиков

Ярославский государственный медицинский институт

Быть участником переходного периода в науке — это значит суметь решительно освободиться от груза прошлого и занять четкую, ясную позицию, позволяющую ориентироваться на будущее.

Каждый из нас, пересматривая свои прежние работы, находит в них немало существенных ошибок, которые могли быть предотвращены, если бы мы своевременно изучали труды И. П. Павлова.

Немало ошибок нахожу и я, в частности, в своей монографии «Острая шизофрения». Основные из них — это эклектизм, эмпиризм, отсутствие обобщения фактического материала на основе учения великого Павлова.

Павловское учение, ставшее составной частью материалистического мировоззрения, нельзя примирить ни с какими осколками идеалистических взглядов, эклектики и метафизики. Павловское учение также нельзя принимать лишь частично. Подобные попытки неизбежно приводят к отходу от объективной истины, в болото идеализма.

Непримиримость в борьбе с буржуазной идеологией, высокая принципиальность являются важнейшими качествами, характеризующими облик советского ученого. Эти качества мы обязаны воспитывать в себе, пользуясь испытанным оружием острой критики и самокритики.

Четкого выявления этих качеств советские психиатры, особенно молодые научные кадры, вправе требовать от своих учителей и психиатров старшего поколения, которые должны служить примером для молодежи.

Одним из виднейших представителей старшего поколения советских психиатров является проф. В. А. Гиляровский.

К его голосу прислушивались широкие круги советских психиатров.

С сожалением приходится отметить, что позиции В. А. Гиляровского в отношении антипавловских и космополитических направлений, имевших хождение в советской психиатрии, им недостаточно определены. Между тем В. А. Гиляровский несет на своих плечах груз, от которого ему следует освободиться путем самокритичного анализа допущенных им ошибок. В первую очередь я имею в виду присоединение и поддержку нм лжеучения «мозговой патологии».

Не случайно проф. А. С. Шмарьян в своей статье «Динамическая роль очага в мозговой патологии» (1945), пытаясь локализовать маниакальный синдром в подбугровой области, сослался не на проф. Р. Я. Голант, а на проф. В. А. Гиляровского.

Объявив себя в своем учебнике (1938) сторонником взглядов реакционных буржуазных ученых Мейнерта, Вернике, Пика, Гольдштейна и Клейста, В. А. Гиляровский в последующем не только не отмежевался от этих идеалистических воззрений в психиатрии, но неоднократно солидаризировался с ними.

Сейчас мы впервые услышали от В. А. Гиляровского частичное признание своих ошибок, в частности, критическую оценку некоторых глав из книги «Старые и новые проблемы психиатрии».

В настоящее время всем ясно, что необходимо исключительное напряжение, чтобы обнаружить различие между лжеучением «мозговой патологии», имевшим хождение в советской психиатрии, с реакционными учениями в психиатрии зарубежной.

Если А. С. Шмарьян и М. О. Гуревич пытались, хотя и мало успешно, провести эту диференцировку, то В. А. Гиляровский не всегда даже считал нужным уточнять эти различия и просто вставлял свою фамилию в ряд имен, где, наряду с А. С. Шмарьяном, М. О. Гуревичем и Р. Я. Голант, значились буржуазные ученые (Пик, Гампер, Морзье и т. д.).

Когда же у В. А. Гиляровского возникали противоречия с этими авторами, то они по меньшей мере были неуместны. В частности, расхождение В. А. Гиляровского с Гампером и Морзье возникло по вопросу о локализации (корсаковского синдрома в мамиллярных телах: каждый из этих трех авторов приписывал себе приоритет этого «выдающегося» психоморфологического изыскания.

В 1948 г. на III съезде невропатологов и психиатров в освещении теоретических проблем психиатрии явно преобладали идеи «мозговой патологии». К этому времени руководители теории «мозговой патологии» сформулировали одно из основных своих положений: необходимость для психиатрии иметь свою особую, самостоятельную теорию, которую можно было бы противопоставить павловскому учению. Выступавшие на съезде с докладами по вопросам теории М. О. Гуревич, A.    С. Шмарьян, В. А. Гиляровский в один голос говорили о необходимости создания собственной особой теории психиатрии.

Известно, что в последнее время в связи с тем, что анти-павловская концепция «мозговой патологии» стала все больше подвергаться критике и утрачивать сторонников среди советских психиатров, некоторые представители этого направления (А. С. Шмарьян) с целью восстановления ее популярности стали на путь фальсификации истории отечественной психиатрии: они попытались объявить себя преемниками знаменитого русского психиатра С. С. Корсакова.

«С. С. Корсаков является родоначальником церебрально-патологического направления и учения о локализации в русской психиатрии»,— заявил А. С. Шмарьян в 1945 г., извращая историческую правду.

Вслед за ним в 1946 г. В. А. Гиляровский необоснованно утверждал, что стремление некоторых советских психиатров локализовать психические расстройства «являются взгляды основоположников русской психиатрии И. П. Мержеевского,

B.    М. Бехтерева и С. С. Корсакова»35. То же самое говорил В. А. Гиляровский и в 1948 г. на III съезде невропатологов и психиатров. Он утверждал, что концепция о «локализации функций и учение о мозговой патологии» в психиатрии будто были заложены С. С. Корсаковым. Таким образом, В. А. Гиляровский, старейший представитель школы С. С. Корсакова, своим авторитетом поддержал попытки фальсификации истинных взглядов С. С. Корсакова.

Необходимо восстановить историческую правду об отношении С. С. Корсакова к так называемому неврологическому направлению психиатрии, синонимами которого являются «церебрально-патологическое направление», или «направление мозговой патологии».

Основателем этого направления был, как известно, Мейнерт, перенесший идеи Вирхова в психиатрию и заложивший основы психоморфологизма.

Представить С. С. Корсакова основоположником в России того направления, которое за рубежом возглавлял Мейнерт, значит превратить С. С. Корсакова в реакционера-психомор-фолога.

Действительные взгляды С. С. Корсакова совершенно ясно изложены в его классическом «Курсе психиатрии». В главе «Патологическая анатомия при душевных болезнях», говоря о тех погибших больных, при вскрытии которых обнаруживаются отчетливые изменения в мозгу, — атрофия, сдавление мозга опухолью и пр., С. С. Корсаков писал: «Самое большее, что можно сказать об отношении находимых при вскрытии изменений в полости черепа к правильности душевной жизни, — это то, что эти изменения служат указанием на неправильность физиологических процессов, а неправильность физиологических процессов... лежит в основе психического расстройства».

Что С. С. Корсаков понимал под «физиологическими процессами», также совершенно ясно из его руководства: «Эта физиологическая подкладка заключается в том, что нервный механизм, составляющий субстрат психических явлений, работает по типу рефлекторного акта». «Нужно прибавить, — продолжает он, — что эти „рефлексы головного мозга” несравненно сложнее и между ними и спинномозговыми рефлексами существует большая разница».

Как же можно при наличии этих совершенно ясных высказываний С. С. Корсакова, базирующихся на классическом труде И. М. Сеченова, пытаться представить его как психоморфолога, основателя церебрально-патологического направления в русской психиатрии?

Необходимо также указать, что в своей работе «Концепция рефлекса на различных этапах развития психиатрии» В. А. Гиляровский неправильно заявляет, будто концепция И. М. Сеченова «не нашла себе отражения в психиатрии».

Теперь уже хорошо известно, что С. С. Корсаков в докладе на IV съезде русских врачей в 1891 г., т. е. в период широкого распространения идей Мейнерта, выступил против последнего, обосновав в противовес синдромологизму Мейнерта нозологический принцип в психиатрии.

В прениях последователи С. С. Корсакова дали резкий отпор представителям как конституционального течения в психиатрии, защищавшегося И. А. Сикорским, так и течения психо-морфологизма. Константиновский, в частности, возражал против стремления Мейнерта подчинить клиническое изучение психозов анатомопатологическим исследованиям, а Грейденберг с возмущением говорил о том, что поклонники недавно зародившегося неврологического направления в психиатрии проявляют какое-то высокомерное отношение к клиническим наблюдениям. Таким образом, С. С. Корсаков и его последователи еще в 90-х годах прошлого столетия дали отпор концепциям Мейне|рта, того самого Мейнерта, к сторонникам которого В. А. Гиляровский причислил себя в 40-х годах нашего столетия.

Авторы космополитических книг из истории отечественной психиатрии с особенным усердием старались исказить образ С. С. Корсакова. В докладе были уже частично освещены «изощрения» проф. А. О. Эдельштейна в этом направлении. По этому же пути следовал и проф. М. О. Гуревич, который заявил: «В общей психопатологии Корсаков шел за современными ему идеалистическими философами и психологами Гротом и Лопатиным».

Выступал ли В. А. Гиляровский, старейший представитель корсаковской школы, против этих извращений истории отечественной психиатрии? К сожалению, нет. Больше того, он сам причастен к ним.

В 1940 г. в статье «Психиатрия», напечатанной в Большой советской энциклопедии (т. 47), В. А. Гиляровский писал: «Психиатрия в царской России была всецело в плену западной научной мысли, повторяя по существу все этапы ее развития на Западе»... «и при Корсакове психиатрия в царской России была преимущественно только психиатрией „желтых домов”».

Если статьи А. О. Эдельштейна и М. О. Гуревича, будучи напечатаны в сборниках работ клиники, известны только специалистам, то со статьей В. А. Гиляровского, извращающей прошлое отечественной науки, знакомятся широкие круги советской интеллигенции.

В. А. Гиляровский неоднократно подчеркивал прогрессивность так называемого неврологического, или, что то же, церебрально-патологического, течения в психиатрии и заявлял о своем согласии с этим течением. Он санкционировал попытку руководителей этого направления повести свою родословную от корифея отечественной психиатрии С. С. Корсакова и, наконец, сам присоединился к этому направлению и в вопросах оценки прошлого русской психиатрии. Отсюда его непоследовательность и ошибки в оценке павловского учения и значения этого учения для психиатрии.

В настоящее время реакционная сущность «мозговой патологии» достаточно разоблачена, а руководители этого направления резко отмежеваны от массы советских психиатров. Однако не следует забывать или умалять большой ущерб, нанесенный этим ложным учением развитию советской психиатрии.

Теперь основным тормозом в развитии психиатрии могут явиться те представители нашей науки, которые пользуются известным авторитетом среди психиатров, которые декларируют свою преданность учению И. П. Павлова, на деле же пытаются сочетать павловское учение с неизжитыми еще ошибочными установками. Хотят они этого или нет, но именно эти представители нашей науки становятся центром притяжения (всего отсталого и реакционного, что еще сохранилось в психиатрии, и чем крупнее эти представители, тем больше опасность. Предотвратить ее можно лишь развернутым самокритичным анализом своих ошибок и кардинальной сменой своих позиций.

Вот почему я посвятил этому вопросу свое выступление.

Огромное значение для перестройки наших клинических установок имеет открытая И. П. Павловым способность корковой клетки защищаться против болезнетворных воздействий. В наших прежних патогенетических суждениях при выработке плана лечения мы всегда исходили из той предпосылки, что на страже благополучия корковой клетки стоит межуточная ткань мозга («клетки-сателлиты», «клетки-телохранители»), сосудистая система и ликвороносные пути, быть может, симпатическая система; но корковая клетка сама по себе нам представлялась беззащитной.

И. П. Павлов, создавший учение об охранительной и целебной роли тормозного процесса как об одном из важнейших механизмов самозащиты, возникших в процессе эволюции, показал ложность наших прежних представлений и тем открыл совершенно новые пути и перспективы исследований в области патогенеза и терапии заболеваний центральной нервной системы.

«Если во всем организме, — писал И. П. Павлов, — мы постоянно встречаемся с запасными средствами против частичных нарушений его, то в нервной системе, как устанавливающей все связи и отношения организма, этот принцип должен обнаруживаться в высшей степени». Павловское учение, выявившее огромную роль функциональных нарушений и установившее, что пластичность является одним из важнейших свойств больших полушарий, обязывает нас, психиатров, пересмотреть наши представления о пределах обратимости психопатологических явлений в сторону значительного расширения этих пределов.

Нам нужно решительно отказаться от укоренившихся представлений о фатальной обреченности некоторых больных (например, с так называемым ранним слабоумием) и расширить контингенты больных, подлежащих лечению.

Опыт показывает, что нередки случаи, в которых пентота-ловый наркоз не улучшает состояние больного, а амиталовый сон оказывается эффективным. В других состояниях амиталовый сон оказывается безрезультатным, в то время как сон, вызванный спиртсодержащей жидкостью, ведет к снятию психотической симптоматики.

Разнообразие синдромов, являющихся выражением охранительного торможения, клинические наблюдения и экспериментальные данные, указывающие, что при различных способах вызывания сна по-разному изменяются реакции организма, обязывают нас иметь в своем распоряжении разнообразные методики сонной терапии. Здесь открываются широкие возможности для клинических и экспериментальных исследований.

На основе изучения многообразия клинических форм проявления охранительного торможения и их динамики под влиянием различных методов сонной терапии необходимо разработать диференцированные показания для применения этих методов.

Разгром антипавловских течений в советской психиатрии есть часть общей идеологической борьбы за очищение советской науки от буржуазных влияний, за полную ликвидацию остатков идеалистических и механистических идей «в советской науке.

Настоящая сессия явится важным этапом на пути перестройки советской психиатрии на единой для всей медицины основе — на основе физиологического учения великого Павлова.

Стоящие перед нами задачи весьма ответственны.

Павловская сессия указала нам пути, по которым мы должны следовать. Великий Павлов оставил нам свое научное наследие, по мере овладения которым мы перестраиваем наше Собственное мышление и методы своей работы, учимся, как говорил И. П. Павлов, «...,постоянно выражая для себя психическую деятельность больных в определенных физиологических понятиях...», «...переводить всю психогению и симптоматику на физиологический язык» 1. Мы овладеваем экспериментом, ищем правильные пути и методы экспериментальной проверки предположений и выводов, возникающих в «процессе клинического наблюдения. Мы должны учиться этому у учеников И. П. Павлова, творчески разрабатывающих наследие своего великого учителя.

Особую ценность для психиатров представляют труды А. Г. Иванова-Смоленского, в течение многих лет неотступно разрабатывающего проблемы павловского учения применительно к задачам клиники, неуклонно борющегося против всех и всяких антипавловских концепций, в том числе и против лженаучной «теории мозговой патологии», сделавшего очень много для построения новой, павловской психиатрии.

Постоянная помощь, оказываемая А. Г. Ивановым-Смоленским, особенно ценна теперь, когда большое значение приобретают вопросы подготовки кадров психиатров экспериментально-клинического профиля.

Министерство здравоохранения СССР должно организационно обеспечить решение проблемы подготовки кадров психиатров нового типа и прежде всего руководящих кадров. От успешного решения этой проблемы зависит в свою очередь выполнение всех возникших перед нами задач.

Недалеко то время, когда советские психиатры смогут состояние своей науки охарактеризовать словами великого Павлова: «Получилось неоспоримое право сказать, что исследование чрезвычайно сложного предмета вышло, таким образом, на настоящую дорогу, и ему предстоит, конечно, не близкий, но полный успех».



М. Я. Ляховицкий

2-я Ленинградская психиатрическая больница

Несомненно, что дальнейший прогресс в организации психоневрологической помощи возможен лишь на основе глубокого и всестороннего творческого развития учения И. П. Павлова и широкого внедрения его идей в нашу больничную и внебольничную работу.

Основные положения учения И. П. Павлова о единстве теории и практики, о роли среды, о слове как физиологическом факторе, о целебной роли охранительного торможения; его высокогуманные указания: «Следовательно нужно как можно скорее, своевременнее как бы переводить таких душевнобольных на положение больных, страдающих всякими другими болезнями, которые не истязают так непосредственно чувство человеческого достоинства», должны быть положены в основу наших практических мероприятий по психоневрологической помощи.

Руководством нашей больницы за время, прошедшее после объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, был проведен ряд мероприятий по овладению учением И. П. Павлова коллективом врачей и внедрению его в практику научной и лечебной работы.

Однако это лишь первые шаги в области перестройки нашей клинической работы и нашего клинического мышления. Совершенно недостаточна еще работа по внедрению в сознание врачей, сестер и санитарок значения слова как мощного физиологического фактора. Мы недостаточно еще следим за тем, чтобы тишина в психиатрической больнице поддерживалась в первую очередь обслуживающим персоналом.

И. П. Павлов говорил: «Вместо того, чтобы больным помогать лечиться по-настоящему, их ведут к неминуемому концу, помещая в беспокойное отделение с повышенным количеством чрезвычайно сильных и опасных раздражителей... Следовательно, в теперешней психиатрической больнице обязательно должны быть палаты, в которых больные шизофреники должны держаться вне всяких раздражений, а тем более сильных и чрезвычайных».

Таким образом, различные эмпирические наблюдения многих психиатров за больными, находящимися в беспокойных отделениях, находят теоретическое обоснование в учении И. П. Павлова об охранительном торможении. Необходимо признать, что беспокойные отделения психиатрических больниц еще недостаточно благоустроены. Патогенетически не обоснованное широкое применение снотворных средств во многих отделениях психиатрических больниц имеет мало общего с сонной терапией как охранительным торможением и является вульгаризацией павловского учения. Существующие показания к сонной терапии в психиатрических больницах должны быть критически пересмотрены с учетом опыта ее применения за последние 1—2 года.

Совершенно недостаточно применяется в психиатрических больницах условнорефлекторный сон.

Необходимо разработать и патофизиологически обосновать различные диэты для разных больных (маниакальные, депрессивные психозы, кататония, эпилепсия и т. д.). Здесь открывается широкое поле деятельности для клиницистов, патофизиологов и гигиенистов.

Имеется указание И. П. Павлова о необходимости «осторожно открыть больному ход к радостям от физической работы. Шаг за шагом втягивать больного в физическую работу, при малейшем неблагоприятном осложнении отступая назад». Многие психиатры высоко оценивают трудовую терапию. Однако еще не разработаны физиологические нормативы и показатели для привлечения к труду психически больных и для научно обоснованной дозировки этого труда. Не существует также объективного метода для изучения эффективности трудовой терапии.

Практические врачи ждут от наших ученых решения этих существенных вопросов для больничной и внебольничной психиатрии.

Для всестороннего изучения психически больного, для изучения патологии его высшей нервной деятельности в неразрывной связи с общесоматическим состоянием в штате психиатрической больницы необходимо предусмотреть врачей других специальностей — хирурга, терапевта, гинеколога.

Наши клинические наблюдения должны подкрепляться экспериментально-физиологическими опытами на животных; поэтому в больницах надо организовать патофизиологические лаборатории.

В каждом отделении необходим специальный работник по трудовой терапии.

При организации и строительстве новых психиатрических больниц необходимо предусмотреть устройство при них диспансеров, через которые выписанные больные могли бы обращаться к лечившему их врачу. Для изучения катамнеза больных необходима правильная организационная форма.

Пора покончить с изолированностью стационарной психиатрической помощи от общих соматических больниц. При соматических больницах должны быть организованы небольшие психиатрические отделения для больных с кратковременным делирием и т. п. Такое отделение будет полезно и для врачей соматических больниц, так как приблизит их к изучению патологии высшей нервной деятельности.

Следует увеличить количество отделений для больных с пограничными состояниями и количество коек для нервных больных, а также количество колоний для психически больных. В них надо помещать больных с затяжными и хроническими формами заболевания.

Необходимо использовать все возможности, чтобы организацию психоневрологической помощи поднять на уровень стоящих перед нею задач. Нет никакого сомнения в том, что вооруженные учением гениального И. П. Павлова, при поддержке нашей партии и правительства мы эту задачу успешно разрешим.





Л. Д. Зурабашвили

Научно-исследовательский институт психиатрии имени М. М. Асатиани

(Тбилиси)

Работы И. П. Павлова и его сотрудников указывают на огромное значение лабораторных экспериментов для клинической медицины, на необходимость постоянной связи лаборатории и клиники.

Психоневрологи ведут в настоящее время весьма ответственную и почетную работу по дальнейшему освоению и творческому развитию павловских положений в психиатрии. Имевшее до сих пор место отставание психоневрологической теории и практики объясняется рядом моментов. Отсутствие единого направляющего исследовательского принципа привело к созданию отдельных «школок» в психиатрии. Низкопоклонство перед зарубежными психопатологами вызывало недооценку, а порой и игнорирование объективных, лабораторных методов исследования в области психиатрии. Ввиду преобладания в теории и практике психиатрии идей психоморфологизма, психоневрология оказалась в плену узколокализационистских теорий Вирхова. Некоторые психиатры и невропатологи, забыв, что отечественная психиатрия развивалась на основе принципов высокого гуманизма, стали применять порочные методы так называемой разрушающей терапии. Они также забыли, что нестеснение психически больных задолго до Пинеля было осуществлено в России.

Нашей задачей является дальнейшее углубленное изучение философии диалектического материализма, гениальных трудов И. В. Сталина о языкознании. Всестороннее творческое овладение павловским наследием на основе широкого развертывания большевистской критики и самокритики поможет преодолеть существующие недостатки в клинической и теоретической психиатрии.

Я остановлюсь на отдельных сторонах работы грузинских психиатров по линии осуществления постановлений объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, на некоторых узловых вопросах, неразрывно связанных с творческим развитием наследия нашего великого физиолога И. П. Павлова.

Отрадно отметить, что некоторые грузинские врачи еще до Великой Октябрьской социалистической революции подчеркивали важность применения павловского учения в клинической медицине и провели ряд важных исследований в указанном направлении.

Так, например, видный клиницист-психиатр М. М. Асатиани, ученик крупнейшего русского ученого В. П. Сербского, в 1913 г. первый указал на идентичность психастенических расстройств с механизмом условных рефлексов (это неоднократно отмечалось в советской прессе). М. М. Асатиани является одним из первых активных борцов за внедрение павловских идей в психиатрию.

Работы М. М. Асатиани о механизмах патологических условных рефлексов, о сигнальных симптомах психоневрозов, о роли индиферентных раздражителей в воспроизведении истерических припадков, о наличии повышенной психофизиологической пластичности при психоневрозах, а также преимуществах так называемой «штурмовой» психотерапии пронизаны идеями павловской нейрофизиологии.

После объединенной сессии нами проведены следующие мероприятия. На заседаниях Ученого совета Института психиатрии имени М. М. Асатиани заслушан ряд докладов на актуальные темы теории и практики психиатрии в свете учения И. П. Павлова. Организованы семинарские занятия, посвященные учению И. П. Павлова, для научных работников института и клиники. Проведен цикл популярных лекций для среднего и младшего персонала. Прочитаны доклады об учении И. П. Павлова во всех психоневрологических учреждениях Грузинской ССР (Кутаиси, Сталинири, Сухуми, Сурами, Батуми). Тематический план работы института составлен в соответствии с учением И. П. Павлова. Перестроена работа наших лабораторий и кабинетов. Широко проводится павловский принцип гуманной терапии, а именно: лечение сном, психотерапия, лечебная физкультура и т. д.

Значительным событием в научной жизни Грузинской ССР является опубликование классических трудов И. П. Павлова на грузинском языке.

Были выпущены отдельной книгой избранные главы из классического произведения И. П. Павлова «Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности». Изданы также отдельной книгой доклады академика К. М. Быкова и А. Г. Иванова-Смоленского на объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР.

Как указал А. Г. Иванов-Смоленский, современная психиатрия может быть павловской, т. е. подлинно научной, только при широком использовании экспериментально-клинических исследований.

Учение И. П. Павлова не только не умаляет значения анатомо-гистологического метода исследования, а, наоборот, выдвигает перед советскими нейроморфологами новые, более ответственные и почетные задачи по изучению тонкой структуры коры и подкорковых образований.

На великих идеях И. П. Павлова основаны и развиваемые нами положения о значении синапсоархитектоники и об обратимых изменениях нервной ткани.

Крупнейшему клиницисту-психиатру и морфологу С. А. Суханову принадлежат классические экспериментально-морфологические наблюдения, которыми были заложены прогрессивные, по нашему мнению, представления о тонкой структуре и патоструктуре больших полушарий.

Исследования в этом направлении заслуживают всяческого поощрения. Необходимо способствовать более широкому экспериментальному освещению выдвигаемых вопросов, а также созданию соответствующих кадров, могущих вести научные исследования по тонкой морфологии и патоморфологии центральной нервной системы.

С целью окончательного освобождения психоневрологии от психологизма необходимо в психоневрологических учреждениях полностью ликвидировать психологические лаборатории и на базе последних создать лаборатории высшей нервной деятельности.

Творческое развитие павловского учения о кортико-висцеральной патологии требует от нас, т. е. представителей клинической медицины, повседневного критического отношения ко всяким проявлениям психосоматического направления в медицине, которое не имеет ничего общего с павловским принципом нервизма.

Зарубежная психосоматическая медицина своей методологической порочностью, эклектизмом, расплывчатостью границ, неопределенностью задач исследования и претензиями на всеобъемлющее значение очень напоминает ныне не существующую педологию, сыгравшую только вредную роль в истории развития медицинских знаний.

Внедрение павловского учения в теорию и практику психоневрологии, равно как и дальнейшее творческое развитие этого учения требуют подготовки соответствующих кадров. Особенное внимание, думается мне, следует уделить при этом кадрам, работающим на периферии.

Необходимо подчеркнуть, что павловское учение о высшей нервной деятельности разрешает вопросы не только патогенеза, патофизиологии и терапии, но и классификации психозов. Существующий до сих пор в клинической медицине нозологический подход определяется принципами статической, узколокализационистской морфологии.

Павловская клиническая нозология основана на принципах динамической локализации, на принципах динамических функциональных систем.

Говоря о творческих задачах советской психиатрии, мы должны твердо помнить, что после опубликования гениальных трудов И. В. Сталина по языкознанию интерес к павловской физиологии еще больше возрос.

Проблема эволюции второй сигнальной системы может быть решена именно на основе гениального учения товарища Сталина о языке.

При изучении патологии основных нервных процессов на уровне второй сигнальной системы нужно исходить из руководящих установок А. Г. Иванова-Смоленского, что нейродинамика, равно как и патонейродинамика второй сигнальной системы, никак не может быть изолирована от деятельности первой сигнальной системы. Поэтому нашей задачей является глубокое изучение динамического взаимодействия между первой и второй сигнальной системой.

Одной из ведущих проблем современной теоретической и практической психиатрии является вопрос о локализации и обратимости болезненных процессов. Терапия и профилактика психозов тесно связаны с решением этого вопроса.

Динамическая топика клинических проявлений должна быть построена на принципах динамической локализации, на принципах функциональных систем коркового аппарата, на принципах структурности больших полушарий мозга человека.

На основе павловских идей окончательное решение получает проблема органического и функционального в психиатрии и невропатологии. Выдающиеся исследования в этом направлении принадлежат А. Г. Иванову-Смоленскому, Э. А. Асратяну и другим.

Грубым органическим изменениям или стадии так называемого статического дефекта предшествует ряд функциональных, восстановимых или обратимых состояний. Последние должны быть проанализированы в разрезе защитно-охранительного торможения.

Согласно учению И. П. Павлова, все фазы торможения, включая уравнительные, парадоксальную и ультрапарадоксальную, а также родственное торможению явление отрицательной индукции, связаны с возможностью динамически-структурного восстановления нормальной функции при болезненных процессах.

Несколько слов о границах применения терапии сном.

В этом вопросе поведение психиатра должно определяться положениями А. Г. Иванова-Смоленского относительно степени глубины, распространенности, подвижности и этиологической природы целебно-охранительного торможения и родственного ему явления отрицательной индукции.

Лечение сном должно применяться в первую очередь при тех клинических синдромах, в основе которых лежит защитно-охранительное торможение. При этом она может проводиться в виде длительного сна, прерывистого сна или продолженного естественного сна.

Необходимо уточнить вопрос не только о показаниях или противопоказаниях к лечению сном, но и о применении ее в комбинации с другими методами лечения, а именно: с инсулинотерапией, сульфозинотерапией, маляриотерапией, переливанием крови и т. д.

Исходя из опыта психиатрического института и психиатрической клиники в Тбилиси, мы предлагаем различать два вида сонной терапии: сонную терапию как один из моментов общепсихиатрического режима (отдыха, успокоения) и как один из основных методов лечения.

С чувством глубокой гордости можно сказать, что сейчас под знаменем павловской науки успешно работают его многочисленные ученики и последователи, которые составляют уже не полк, а целую могучую, непобедимую армию борцов за передовую медицину.







В. M. Морозов

Центральный институт усовершенствования врачей

Проведенные за последние годы творческие дискуссии по философии, искусству, литературе, языкознанию и другим областям науки вскрыли серьезные недостатки в научной деятельности, нанесли сокрушительный удар по проявлениям чуждой идеологии. В ходе дискуссий были подвергнуты резкой критике те работники науки и искусства, которые оказались в плену идеалистических воззрений. Такова задача и настоящей дискуссии. Она должна разоблачить представителей чуждых нам теорий и утвердить учение И. П. Павлова как руководящее в советской психиатрии.

Почему же учение Павлова, эта естественно-научная основа советской медицины, встретило такое сопротивление со стороны некоторых наших ученых? Потому, что они подпали под влияние господствующих в зарубежной буржуазной психиатрии воинствующих реакционных идеалистических концепций. Это видно хотя бы из оценки, которую дала американская реакционная психиатрия работам главного представителя психоморфологического направления в советской психиатрии

А. С. Шмарьяна. В «Американском журнале психиатрии» (т. 98, № 1, июль 1941 г.) была помещена рецензия на монографию А. С. Шмарьяна «Психопатологические синдромы при поражениях височных долей мозга». Рецензент писал, что еще не так давно получаемые ими публикации из Советской России были весьма расплывчатыми и спекулятивными или же заключались в суммировании иностранных работ. Сделав это клеветническое заявление, он отметил, что теперь положение изменилось и появились работы другого характера. Одной из наиболее положительных черт является интеграция неврологии и психиатрии. В этой связи специального внимания заслуживает монография проф. А. С. Шмарьяна. Далее рецензент высказывает ряд похвал А. С. Шмарьяну, полностью одобряя психоморфологическое содержание его книги, а затем посылает похвалы также по адресу книги проф. Г. Е. Сухаревой.

Итак, все, что было внесено в психиатрию трудами гениального И. П. Павлова и его учеников, выпало из поля зрения американского рецензента, а книга А. С. Шмарьяна получила полную поддержку и, больше того, была противопоставлена советской психиатрии.

Чтобы понять причину этого, нужно ясно представить себе господствующие в зарубежной психиатрии направления. Все они нашли свое отражение в программе и работе Международного съезда психиатров буржуазных стран в Париже, состоящегося в сентябре 1950 г. Из 6 секций съезда 4 были посвящены разработке следующих вопросов: вторая секция — клинической психиатрии — основная тема: применение тестов в клинической психиатрии; третья — церебральной анатомо-физиологии и биологии; основное содержание работ: сообщения о церебральной анатомо-физиологии в свете лоботомий и топэктомий; пятая — психотерапии, психоанализу и психосоматической медицине; при этом характерно их объединение; шестая секция была посвящена социальной психиатрии, под которой на съезде подразумевалась морганистская генетика и евгеника.

Господствующие в настоящее время в зарубежной буржуазной психиатрии психоморфологическое направление, психоанализ, психосоматика, ясперсианство, психометрия и вейсманистско-морганистская генетика являются воинствующими реакционными идеалистическими концепциями, тесно связанными между собой. Особенно яркое выражение эти направления получили в американской психиатрии, откуда они экспортируются в маршаллизованные страны Европы и в политическом отношении представляют собой не что иное, как идеологическое наступление фашиствующей буржуазии на научном фронте.

С одной стороны, и психоанализ все теснее смыкается с психоморфологией. Авторы одной из руководящих монографий по лоботомии Фримэн и Уоттс видят главный эффект лоботомии в разрушении эмоционального ядра психоза, имеющего отношение к «эго», т. е. пользуются типично психоаналитическим понятием. С другой стороны, существует теснейшая связь между психоанализом и так называемой психосоматической медициной. Последнюю по праву можно было бы назвать сомато-психоаналитической медициной. Получается своего рода триада:    психоморфология — психоанализ — психосоматическая медицина.

Психоанализ Фрейда, вытекающий из учения Ницше и Шопенгауера (выдвинутое Ницше положение, что сознание есть манифестация бессознательных импульсов и сил, легло в основу «глубинной психологии» в целом и фрейдизма в частности), его разновидность в виде «индивидуальной психологии» Адлера и «аналитической психологии» Юнга с его лженаучной концепцией «коллективного бессознательного», «термической психологии» Мак Дауголла получили широкое распространение в зарубежной психиатрии. Как на один из наиболее ярких примеров — можно указать на монографию некоего Эренвальда, вышедшую в Америке в 1948 г. под названием «Телепатия и медицинская психология». Этот «труд» преподносится как экспериментальная работа в области экстрасен-зорных восприятий. Автор считает, что психоанализ и вообще всякая система психологии (читай: идеалистической. — Ред.) имеют свое место в бессознательном телепатическом рапорте между врачом и больным. Эта книга получает сочувственные рецензии в «Американском психиатрическом журнале» и рекомендуется для чтения врачам и психологам. В книге Мен-нингера, одного из ведущих американских психиатров, психиатрия трактуется с психоаналитической точки зрения, причем доказывается, что психоанализ имеет огромное значение для медицины в целом. Знание основ .психоанализа позволяет жить, по мнению Меннингера, более богато и получать наибольшее удовлетворение в нашем хаотическом мире, и поэтому основы психоанализа должны быть легко доступны для среднего человека.

Одним из современных видов психоанализа является так называемая психодрама, которую изобрел приютившийся в Америке Морено, возглавляющий там целый «институт». Больные действуют на сцене в создаваемой для них психоаналитиками определенной ситуации, причем это должно способствовать вскрытию их внутренних бессознательных влечений, освобождению их от агрессивных побуждений и таким образом способствовать их успокоению и примирению со своей судьбой. Институты психодрамы созывают в Америке во главе с Морено конференции с основной темой «обучение в области человеческих взаимоотношений», причем в это «включается психодрама, социодрама, социометрия и групповая психотерапия. Приходится удивляться обилию псевдонаучных неологизмов. Чего стоит, например, такой термин, как «холистический невроз», употребляемый некоторыми психосома-тиками.

Ленин в своей книге «Материализм и эмпириокритицизм» писал об идеалисте Авенариусе: «Такой же тарабарщиной, о которой достаточно сказать два слова, является особая терминология Авенариуса, создавшего бесконечное обилие разных „ноталов”, „секуралов”, „фиденциалов” и пр. и пр. Наши русские махисты стыдливо обходят по большей части эту профессорскую галиматью, лишь изредка стреляя в читателя (для оглушения) каким-нибудь „экзистенциалом” и т. п.» 1.

Что психосоматическая медицина является подвидом психоанализа, видно из того, что на Международном съезде психиатров в Париже в 1950 г. вопросы психоанализа и психосоматической медицины обсуждались совместно на отдельной секции конгресса. Психосоматики прямо отождествляют патогенетические механизмы с психоаналитическими феноменами. Например, психосоматической теорией тиреотоксикоза (Льюис, Хэм и др.) последний рассматривается как агравированная форма невроза страха. В филогенетическом отношении матка, по данным этих авторов, родственна щитовидной железе. Струма (при тиреотоксикозе имеет якобы символическое значение, так как увеличение щитовидной железы обязано своим возникновением фантазиям, содержанием которых является стремление к оплодотворению, а к этому присоединяется страх перед инцестом.

Другие авторы доказывают, что при дерматитах зуд и царапание выражают собой управляемый мазохистскими тенденциями гнев, направленный на мать или на сексуальный объект, и т. д.

В 1949 г. во франкистской Испании вышла монография проф. Кербалле (817 стр.) под названием «Психосоматическая патология» (опять новый термин!). Эта книга является весьма ярким примером слияния психоморфологии, психоанализа и психосоматической медицины. Автор утверждает, что психобиологические концепции Клейста представляют большой интерес для психосоматической медицины, но, к сожалению, они еще не получили в ней достаточного развития.

Клейст еще 20 лет назад подчеркнул активность «эго» и его слоев в связи с некоторыми группами 1нейрофункций. Он указал на функциональное различие между орбитальной долей, связанной с моральным и социальным «эго», и лобной долей, скорее связанной с волей и практикой. Так и кажется, что слышишь какого-нибудь отечественного психоморфолога!

Кербалле одновременно целиком разделяет .психоаналитическую точку зрения Фрейда и Юнга. Он говорит об агглютинации образов как о примитивном мышлении, которое составляет «коллективное бессознательное», «архетипы мысли». Как известно, по Юнгу, «архетипы мысли», возникшие еще в первобытном обществе, лежат в основе современного научного познания, а вся история человеческой культуры, техники, промышленности есть символическая модификация и объективизация расового бессознательного.

Наряду с термином Фрейда «конверсия», психосоматики ввели еще термин «реакции соматизации». Конверсии имеют символическое значение, а реакции соматизации такого значения не имеют. Несомненно, речь идет о дальнейшем развитии психоанализа.

Появившаяся у нас так называемая сомато-психиатрия возникла под влиянием зарубежной психосоматической медицины. В сборнике «Сомато-психические расстройства» под редакцией проф. В. А. Гиляровского сомато-психика (термин, взятый у Вернике, что, конечно, не меняет существа дела) определяется как особый психический слой, психический уровень. В этом же сборнике говорится, что психосоматическое движение можно толковать и терминологически понимать по-разному. Это совершенно не верно. Ни термин, ни понятие «психосоматическая медицина» не могут иметь никакого применения на нашей почве, и всякое иное отношение к ним является некритическим отношением к чуждой идеологии.

Психоморфологическое направление за рубежом приравнивается к учению о церебральной анатомо-физиологии и в терапевтической практике реализуется в виде лоботомии. С самого начала оно тесно сочеталось с психоанализом, и понятно, что это слияние стало особо тесным на американской почве. Психическая деятельность сводится к имманентным неврологическим внутримозговым отношениям, отсутствует анализ нейродинамических отношений, клинические наблюдения и анализ подмениваются психоанализом или психологическим тестированием или же субъективно психологическим критерием в духе Ясперса. В практике это и привело к лоботомиям.

Лоботомии за рубежом производится при самых различных душевных заболеваниях — от шизофрении до психопатий и олигофрений. Это отвлекает от изучения этиологии и патогенеза конкретных нозологических единиц и заменяется их психо-морфологической трактовкой. Помимо префронтальной, производится височная, теменная, затылочная лоботомии. Широко применяется топэктомия (удаление кусков коры мозга). При этом, помимо первоначального билатерального удаления полей 9 и 10, производится также удаление полей 6 и 8.

Применяется трансорбитальная, орбитальная лейкотомия; таламотомия, при которой разрушается дорзальное, медиальное ядро таламуса. Психозы пытаются лечить рассечением коры и белого вещества мозга в разных направлениях и квадрантах, удаляют куски коры, добиваются ретроградной дегенерации ядер таламуса и т. д. Большие полушария, «сложнейшая и тончайшая конструкция, произведенная творческой силой земной природы» (И. П. Павлов), подвергаются грубейшей травматизации.

Одно из «усовершенствований» состоит в том, что лоботомию производят без (Наркоза. У больного вызывают судорожный припадок и производят операцию в состоянии послепри-падочной оглушенности, причем это выдается за серьезное достижение.

Говоря о реинтеграции личности после лоботомии, рассматривая ее «как благоприятный баланс лобной и психотической симптоматики» или же принимая базальную кору за носительницу эмоциональной интеграции, конвекситатную — за носительницу интеллектуальной интеграции, лечебный механизм лоботомии усматривают в разрыве между идеацией и аффектами, оперируя ими как метафизическими категориями. Грубый, примитивный локализационизм психоморфологии приводит к практике антиклиницизма. Психоморфология за рубежом прекрасно уживается как с психоанализом, так и с ясперсианством, чем и подчеркивается их реакционная идеалистическая сущность.

Наше психоморфологическое направление родилось, безусловно, под влиянием зарубежного, включая сюда и практику лоботомии (А. С. Шмарьян).

Необходимо особо отметить ту роль, которую психологические методы исследования занимают сейчас в зарубежной буржуазной психиатрии. Американские психологи в качестве основного мерила человеческих способностей выдвинули так называемый «ай-ку» («интеллидженс квешен»). Это отношение между «умственным» возрастом и фактическим. Это «ай-ку» якобы остается постоянным в течение всей жизни, независимо от социальных условий. По Бенгейму, отношение между действительным и «умственным» возрастом остается неизменным, так как тесты показывают способности, а не достижения; способности же в отношении возраста остаются константными («Введение в современную психологию», 1946).

В качестве теоретической основы берется вейсманистскоморганистское учение. Американские психологи Андерсен и Ильз провели на Аляске обследование местного населения. «Наши материалы,—пишут они, — указывают на то, что ,,ай-ку” примитивных рас: эскимосов, алеутов и индейцев, ниже, чем у белых; величина „ай-ку” должна прогрессивно расти соответственно примеси крови белых». Это отношение «ай-ку» широко применяется американскими психологами в психиатрической практике. Количество всевозможного рода тестов все растет и растет. Психометрия начинает вытеснять клинику. Эти методы объявляются основными в психиатрии (Меннингер). Разнообразное тестирование подменивает собой клиническую оценку, парализует клиническое мышление и уводит в сторону от изучения патогенеза и этиологии.

Важно отметить, что клиническое изучение состояния больных после перенесенной лоботомии подменивается оценкой с помощью психологических тестов, которые производятся после лоботомий, топэктомий и в последнее время после таламотомий. Это обстоятельство подчеркивает психоморфологическое направление как противостоящее клинике.

Вопреки клиническим данным, в большинстве этих психологических исследований указывается на отсутствие заметных изменений в психике больных, перенесших лоботомию.

В одной из последних работ Фрид и Пастор придумали новый тест—исследование так называемой схемы тела, толкуя ее, конечно, в психоаналитическом смысле; при этом они пытаются показать, что таламотомия не расстраивает схемы тела. Эта работа, представляющая собой смесь из психоморфологии, психоанализа и психометрии, совершенно типична: для буржуазной «клинической» психологии.

Вторая секция парижского конгресса психиатров, как упоминалось, занималась изучением проблем клинической психиатрии. Но, несомненно, что зарубежная буржуазная психиатрическая наука идет по пути отказа от клинического мышления и наблюдения и замены их «психометрическими» методами исследования.

Наши психоморфологи также отдали этому дань и пытались подменить метод клинического изучения психометрией. Стоит только вспомнить сотрудничество А. С. Шмарьяна с психологом Л. С. Выготским, тесты которого, кстати сказать, до сих пор широко применяются.

Шестая секция Парижского международного конгресса психиатров занималась вопросами генетики и евгеники. Последние годы вообще характеризуются усилением деятельности менделистов-морганистов. В прошлом году в Америке торжественно праздновался «золотой юбилей генетики» и затем начал выходить «Американский журнал человеческой генетики». Лидер генетического направления в американской психиатрии Каллман (руководитель департамента медицинской генетики Психиатрического института штата Нью-Йорк при Колумбийском университете) выступил на конгрессе в Париже с докладом о генетике шизофрении, циркулярного психоза и инволюционных психозов. Одно из основных положений докладчика сводится к тому, что воздействия среды не могут иметь влияния в сложном патогенезе психозов, и потенциально опасна идея, что устранение вредных влияний среды, в которой находится человек, может быть использовано в целях терапевтического контроля.

Главным в этиологии и патогенезе шизофрении, по мнению Каллмана, являются функциональные недостатки в адаптации, обусловленные генами.

Такая агрессивная вейсманистская пропаганда даже в американской печати вызвала отдельные робкие протесты в прогрессивной части прессы. Американский журналист Дейч, посетивший около 40 психиатрических больниц в Америке, изложил свои впечатления в книге «Позор Соединенных Штатов». Он пишет о «холодной эйтаназии», применяемой по отношению к больным, содержащимся в этих больницах. Человеконенавистническая точка зрения Каллмана вполне оправдывает подобного рода практику. В американской психиатрической печати утверждается, что гены обладают биохимической активностью в течение всей жизни индивидуума и что эта активность является синонимом жизни. Действие генов есть динамическая повседневная биохимическая сила, обусловливающая развитие и активность человеческой личности по определенному шаблону (Галперин и Генсберг). В практике этому соответствует широкое распространение стерилизации. К концу 1949 г. было стерилизовано 22 500 душевнобольных.

Американские психиатры предлагают широко пропагандировать стерилизацию среди населения (Гэмбл). И, наряду с этим, менделизм объявляется одним из четырех великих открытий современной истории.

Под натиском психоанализа идеалистическое феноменологическое направление Ясперса даже отступает несколько на задний план, но это нисколько не умаляет его опасности. Буржуазия действует психоанализом и ясперсианством то как правой, то как левой рукой. В своем последнем издании «Общей психопатологии» Ясперс резко выступает против учения И. П. Павлова, заявляя, что до сих пор еще никому не удалось вызвать экспериментального невроза у животных. На словах выражая свое несогласие с психоморфологическим направлением, Ясперс вместе с представителями последнего проявляет враждебное отношение к учению И. П. Павлова. Ясперс — глава модного течения современного идеализма — экзистенциализма (философии существования). В своей книге «О европейском духе», напечатанной в Мюнхене в 1947 г., он выдвинул идею особого безнационального духа, который определяется понятием «абенланд». Западную Европу в настоящее время он понимает «как духовное единство, колонизаторски присвоившее себе земной шар, как повсеместное заявление белого человека о своем превосходстве». Все должно служить западной общности. Это все объединено теперь в целую теорию, положенную в основу программы антисоветского империалистического блока.

Выступая в психиатрии как приверженцы идеалистического, интроспективного (считающего главным методом самонаблюдение) субъективно-психологического направления, представители ясперсианства — экзистенциализма выработали наиболее «развернутую идейно-политическую основу ,,нового курса” немецкой буржуазии в области как внутренней, так и внешней политики» 1. Именно представители экзистенциальной философии больше всего хлопотали о «взаимопонимании» между современной немецкой и англо-американской буржуазией. Неслучайна также особенная популярность Ясперса среди соответствующих кругов во Франции, где возникло целое направление в философии «существования» во главе с пресловутым Сартром.

В психиатрии Ясперс, подобно Фрейду, одним из источников своей «психологии понятных связей» считает взгляды Ницше, которого он характеризует как величайшего психолога, Ницше, который является идейным предтечей немецкого фашизма. 1

Цит. по статье Денисовой «Новая личина немецкой буржуазной реакции», Вопросы философии, 3, 1948.

Следовательно, мы видим активное наступление буржуазной идеологии на научном фронте. Но не только на научном фронте. Американская психиатрия выступает в провокационной роли пропагандиста атомной войны. Об атомной войне пишется как о чем-то само собой разумеющемся и неизбежном, причем проводится мысль, что Америка подвергнется нападению извне, будет жертвой атомной войны (Боуэрс, Гаррис); уже узаконен термин «психиатрия атомной войны». Психиатры должны принять участие в тренировке каждого гражданина в целях подготовки его к атомной войне. Необходима широкая работа со школьным персоналом, родителями, необходимо продолжать попытки в направлении разрешения проблем, возникающих благодаря наличию напряженности между работодателями и работающими; короче, индустриальная психиатрия 1.

Через все эти высказывания красной нитью проходит чувство боязни и неуверенности в том, что широкие массы населения не дадут себя запугать призраком атомной войны. «Мы видим социальные силы, которые стремятся помешать развитию разумного и ответственного отношения, которое нам необходимо, чтобы встретить грядущее напряжение», — жаловался начальник медицинской службы Американского военно-морского флота на совещании с психиатрами морского резерва, взывая к их помощи 2.

Это находит подтверждение также в тех, пока еще скудных сведениях, которые можно почерпнуть из сообщений американских психиатров о психических заболеваниях в американских войсках в Корее. В одном из таких докладов отмечалось, что имеется много психических заболеваний среди солдат, воевавших ранее в Европе против фашистской Германии и после этого переброшенных в Корею. В качестве типичной иллюстрации приводится кратко история болезни одного пулеметчика. Он храбро сражался в Германии, был награжден боевым орденом. После того как он попал в Корею и участвовал там в боях в течение нескольких дней, у него развилась картина тяжелого реактивного психоза и он был демобилизован. Причину своего заболевания пулеметчик видел в том, что у него «переменилось мировоззрение и он потерял чувство воинской солидарности».

В прениях по докладу подчеркивалось, что психиатры несут ответственность за моральное состояние армии, которое является важнейшим фактором успеха.

Таким образом, американская психиатрия выступает в роли проводника и исполнителя политики англо-американского агрессивного блока. В капиталистическом мире господствую-

1 Ф э н т р л, Психиатрические аспекты защиты гражданского населения, Американский психиатрический журнал, январь 1951 г.

2 Американский психиатрический журнал, ноябрь 1948 г.

щие классы превращают науку в орудие эксплуатации народных масс, в орудие подготовки новых войн для массового истребления людей.

Вместе со всем советским народом ученые нашей страны заняты мирным созидательным трудом, ведут последовательную и настойчивую борьбу за мир во всем мире. Советская наука самая прогрессивная наука в мире, она верно служит народу, строящему коммунизм.

Нет никакого сомнения, что настоящая дискуссия приведет к окончательному утверждению учения И. П. Павлова в психиатрии, и наши ученые проявят необходимую для этого непримиримость в борьбе с буржуазной идеологией.







Ю. А. Поворинский

Психоневрологический институт имени В. М. Бехтерева

Прежде чем говорить о том, как Психоневрологический институт имени В. М. Бехтерева перестроил свою работу в свете решений объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, позвольте остановиться на допущенных нами ошибках. Это даст возможность более правильно оценить наши достижения.

Наш институт, носящий имя В. М. Бехтерева, должен стоять на передовых позициях. Мы знаем, что вместе с лучшими клиницистами и физиологами нашей страны (И. М. Сеченовым, С. П. Боткиным, И. П. Павловым) В. М. Бехтерев возглавил антивирховианское направление в области психиатрии и невропатологии.

А. Г. Иванов-Смоленский в заключении своей книги пишет: «...непререкаемая и бесспорная заслуга В. М. Бехтерева состояла в том, что он был первым представителем невропатологии и психиатрии, правильно оценившим огромные перспективы, открываемые учением И. П. Павлова для этих медицинских дисциплин. В этом его несомненная и большая заслуга перед отечественной наукой» 1.

А. Г. Иванов-Смоленский, Очерки патофизиологии высшей нервной деятельности, М., 1950, стр. 251.

Можно ли сказать, что работа института перестроена в свете решений объединенной сессии? Конечно, нет.

Провести перестройку научно-лечебной работы института соответственно учению И. П. Павлова оказалось не так просто.

Институт имеет сложную структуру, как и должно быть в психоневрологическом учреждении, сохраняющем традиции В. М. Бехтерева.

В институте имеется ряд лабораторий и клиник: психиатрическая, неврологическая, пограничных состояний, неврозов, детской психоневрологии и нервно-хирургическая.

Для правильного и успешного решения поставленных перед институтом задач требуются не только квалифицированные кадры, соответствующее оснащение клиник и лабораторий, но и работа, основанная на научно обоснованных методологических позициях. Необходима также соответствующая идейно-политическая подготовка научных сотрудников.

Однако задержка развития научной деятельности института происходит не только из-за указанных трудностей, она во многом зависит от руководителей и от научных работников института, которыми были игнорированы принципы правильного анализа с позиций учения о высшей нервной деятельности и самый принцип нервизма в научной работе.

Так, проф. Р. Я. Голант и ряд ее сотрудников, работая в Институте психиатрии имени В. М. Бехтерева, не разрешали клинически психиатрических вопросов с павловских позиций, придерживаясь преимущественно морфологического подхода, т. е. были близки к позициям А. С. Шмарьяна.

Признавая свои ошибки, Р. Я. Голант еще недостаточно для себя проанализировала: почему же она оказалась в стороне от учения И. П. Павлова?

Прежде всего это объясняется тем, что Р. Я. Голант, являясь психоморфологом, находилась в плену зарубежных псевдонаучных теорий.

Вторая причина заключается в переоценке ею клинического метода и игнорировании эксперимента. И. П. Павлов говорил, что клинические исследования будут подлинно научными только в том случае, если они предварительно проверены в эксперименте на животных.

При этом переоценка клинического метода повлекла за собой описательный характер симптомов. Р. Я. Голант придавала большое значение отличиям одного заболевания от другого и давала метафизическое толкование патогенезу и этиологии психических заболеваний.

Большим недостатком нашего института было то, что физиологические эксперименты были далеки от психиатрической клиники, одного же психологического эксперимента, конечно, было недостаточно.

Нужно всячески внедрять физиологическое направление, физиологический эксперимент в лабораториях совместно с клиническими врачами.

В Ленинградском обществе психиатров и невропатологов и в нашем институте справедливо подверглись критике ошибки, допущенные директором института проф. В. Н. Мясищевым, признававшим какие-то психофизиологические закономерности, неправильно освещавшим физиологические функции вне связи их с процессами высшей нервной деятельности и тем самым не избежавшим в своей работе элементов психоморфологизма.

Существенным принципиальным упущением в работе нервных клиник нашего института является недостаточное знание научными работниками учения И. П. Павлова, недооценка его, а отсюда и недостаточное внедрение учения великого физиолога, его идеи нервизма, функционально-динамического направления и применения в целом учения И. П. Павлова в клинике. Морфологические работы проводились без соответствующих физиологических исследований. В ряде работ не освещалась роль коры больших полушарий мозга; было увлечение выделением и описанием отдельных клинических синдромов. Совершенно не внедрялись также терапевтические мероприятия, согласно учению И. П. Павлова, — терапия сном, условнорефлекторная терапия и др. Учение И. П. Павлова не нашло своего отражения в работах сотрудников гистопатологической лаборатории, руководителем которой был Л. Я. Пинес. Так, например, изучая церебральные формы гипертонической болезни, работники этой лаборатории объясняли патогенез этого заболевания поражением вегетативных центров межуточного мозга, игнорировали роль коры и взаимодействия ее с нижележащими областями мозга. Описывая гистопатологическую картину малярийного энцефалита, не касались состояния внутренних органов и, таким образом, игнорировали целостность организма, связь центральной нервной системы с другими органами.

Порочные установки привели к глубоким ошибкам в лечебной практике. В психоневрологических клиниках, особенно в клинике, руководимой Р. Я. Голант, широко применялись и рекламировались «брутальные», «утяжеленные» методы терапии, включая порочный метод префронтальной лейкотомии.

Несмотря на приказ Министерства здравоохранения СССР о запрещении лейкотомии, Р. Я. Голант, Т. Я. Хвиливицкий, И. С. Бабчин и другие сотрудники, работавшие с нею, до сих пор еще не признали своего ошибочного взгляда на применение лейкотомии в психиатрической практике.

Плодотворное влияние идей И. П. Павлова выражается в том, что психиатрическая клиника переходит от описания психопатологических феноменов и лечебной эмпирии к изучению сущности нервных процессов, лежащих в основе психических заболеваний, на основе этого в клинике начали разрабатываться и использоваться приемы патогенетически обоснованной терапии.

Нужно признать, что все это делается еще медленно, нередко недостаточно последовательно. Слабо разрабатываются и используются в клинике приемы экспериментального исследования, в частности, при изучении патологии взаимоотношений первой и второй сигнальной системы.

Все же, благодаря критическому пересмотру своей работы, Психоневрологический институт имени В. М. Бехтерева имеет за последнее время некоторые достижения.

К положительным явлениям перестройки можно отнести следующие:

1.    Внедрение в клинику условнорефлекторных методик, двигательной методики с речевым подкреплением А. Г. Иванова-Смоленского, методика условных сосудистых реакций и др.

2.    В исследованиях анализаторной деятельности используются не только элементарные рефлекторные реакции, но и речь как высшая и совершеннейшая форма отражения действительности.

3.    Используется техника психологического эксперимента соответственно физиологическому анализу по методике А. Г. Иванова-Смоленского.

4.    В клинических исследованиях используются электрофизиологические методы, особенно электроэнцефалография. Эти исследования направлены на выявление и установление особенностей фазовых состояний.

5.    Освоена техника электронной микроскопии, направленная на исследование морфологических изменений, связанных с динамикой нервных процессов.

6.    В основу терапии положен принцип И. П. Павлова — щадящая гуманная терапия, применяется комбинированная патогенетическая терапия, обоснованная А. Г. Ивановым-Смоленским. Применяется сочетание словесного воздействия с наркотической сонной терапией и гипноз с наркотической терапией, условнорефлекторная сонная терапия; вводится электросон.

Экспериментальные воздействия различными фармакологическими агентами, влияющими на возбудительный и тормозной процесс, позволяют вскрывать особенности соотношения основных нервных процессов. Используя эти данные, можно более обоснованно подходить к выбору лечебного воздействия. Удалось обнаружить большую чувствительность детей к малым дозам брома.

7.    Успешно проводится условно-двигательная терапия при параличах и парезах с применением электрокожной, сочетаемой со словесной стимуляцией. Ведется условнорефлекторная терапия алкоголизма с помощью выработки условного рвотного рефлекса и другие методы.

8.    Организована специальная лаборатория для изучения и применения трудотерапии.

9.    При собирании анамнеза обращается особое внимание на выяснение у больного типа нервной деятельности.

Все вышеуказанное создает предпосылки к тому, чтобы в дальнейшем перейти к подлинной павловской клинической невропатологии.

В заключение следует сказать, что для успешной перестройки нам недостает контакта с физиологами и фармакологами.

Хотелось бы также подчеркнуть необходимость организации более правильного планирования нашей научной работы в комплексе с другими нервно-психиатрическими научными институтами. До настоящего времени мы все-таки были как-то оторваны от общего плана научной работы.







Н. К. Боголепов

Научно-исследовательский институт экспертизы трудоспособности Министерства социального обеспечения РСФСР

«Наука потому и называется наукой,—учит И. В. Сталин,— что она не признает фетишей, не боится поднять руку на отживающее, старое и чутко прислушивается к голосу опыта, практики»36.

В докладах были вскрыты ошибки, допущенные в области невропатологии и психиатрии. Необходимо наметить, пути дальнейшего развития этих дисциплин на основе учения И. П. Павлова и его школы, четко определить ближайшие задачи, стоящие перед невропатологами и психиатрами в их теоретической и практической работе.

Можно с гордостью сказать, что русская физиология в лице И. М. Сеченова, И. П. Павлова, Н. Е. Введенского и А. А. Ухтомского дала твердую основу для перестройки невропатологии на новых физиологических началах. Основанная на учении И. П. Павлова и его последователей (К. М. Быков, А. Г. Иванов-Смоленский, А. Д. Сперанский, Э. А. Асратян, М. А. Усиевич, А. О. Долин и др.) клиническая невропатология в неразрывной связи с физиологией призвана разрешать вопросы патогенеза и лечения различных заболеваний, исходя из теории нервизма.

Неотложной задачей невропатологов является изучение проблемы неврозов. И. П. Павлов дал прочную физиологическую основу для плодотворного развития в клинике учения о патогенезе, течении и лечении неврозов. Экспериментально было показано, что при действии сильных или слишком сложных раздражителей, при перенапряжении торможения или при столкновении возбуждения и торможения в коре головного мозга могут развиваться неврозы. А. Г. Иванов-Смоленский говорит, что «вызванные перенапряжением корковых процессов сшибка и нервный срыв дают картину того или другого нев

роза». Неврозы являются обратимыми, если применять своевременно лечебные мероприятия; в противном случае невротические механизмы могут закрепиться. А. Г. Иванов-Смоленский указывает, что и после выздоровления «надолго в мозговой коре остается „больной пунктˮ, правильнее говоря, патологическая динамическая структура, отражающая когда-то перенесенную психическую тревогу, когда-то пережитую тяжелую жизненную ситуацию».

Таким образом возникают относительно компенсированные формы заболевания, легко дающие новые вспышки или рецидивы при нарушении отношения раздражительного и тормозного процесса в коре. При изучении неврозов невропатологи не всегда уделяют должное внимание положению, плодотворно развитому И. П. Павловым, о подвижности нервных процессов. И. П. Павлов указывал на необходимость тесной связи физиологии с клинической медициной и открыл блестящие перспективы перед врачами, занимающимися проблемой неврозов.

В вопросе изучения неврозов среди невропатологов нет единого мнения. Одни стремятся уклониться от изучения неврозов, оставляя за собой область так называемой органической невропатологии, так как считают, что неврозами должны заниматься только психиатры; другие изучают проблему неврозов не на основе учения И. П. Павлова.

Вот как, например, излагается учение о неврастении в учебнике М. Б. Кроля, М. С. Маргулиса и Н. И. Пропера: «Неврастения с легкой руки талантливого американского врача-практика Бирда, давшего в 1880 г. классическое описание ее, как ни один другой невроз, стала ходкой и частой диагностикой у врачей любой специальности». И дальше идет пояснение. В понятие неврастении, по словам авторов, включаются:

1) «нервное истощение» Крепелина или «истинная неврастения» по Блейлеру (нервное истощение наиболее отвечает бирдовской концепции неврастении); 2) «неврастенический синдром» Бумке, понимаемый им как один из экзогенных типов реакции Бонгоффера; 3) «псевдоневрастения» Блейлера; 4) «конституциональная нервность» и «конституциональная невропатия» Рейхардта. Авторы пишут, что «нервное истощение» Бумке и Штерц относят к экзогенному «неврастеническому синдрому» или «неврастенической реакции». На протяжении 5 строк авторы 5 раз приводят фамилии иностранных авторов и ни разу во всей статье не упоминают даже имени И. П. Павлова. И в ряде других монографий, о которых написано в статье «За павловскую психиатрию и неврологию», при изложении учения о неврозах не приводятся экспериментальные и клинические данные Павлова и его славных учеников — М. К. Петровой, А. Г. Иванова-Смоленского и многих других.

До сих пор нет и единой номенклатуры неврозов. Даже в последней классификации, опубликованной в 1950 г. в журнале «Невропатология и психиатрия», невропатологи и психиатры приняли различные определения неврозов. Показательно, что для обозначения неврастении существует свыше 25 различных наименований, которыми пользуются практические врачи. Среди этих наименований: неврастения, церебрастения, астения, астеническое состояние, астенические реакции, невротические реакции астенического круга, астенический синдром, конституциональная невропатия и конституциональная нервность и т. д.

Невропатологи должны совместно с психиатрами установить терминологию неврозов, изучать проблему неврозов комплексно с физиологами, психиатрами и представителями других смежных специальностей на основе современного физиологического учения; подробнее, с физиологическим обоснованием, излагать эту проблему в курсе невропатологии для студентов.

Поскольку больные неврозами приходят на поликлинический прием к невропатологу, этих практических врачей необходимо вооружить знаниями о патофизиологической сущности, клинической картине и течении неврозов с тем, чтобы они при оказании лечебной помощи больным исходили из современного физиологического понимания неврозов.

Необходимо написать и издать монографию, освещающую проблему неврозов на основе учения И. П. Павлова и его учеников.

Большим событием для широкой массы невропатологов и врачей смежных специальностей было бы издание клинических «Павловских сред», которые явятся вкладом в золотой фонд советской науки, конечно, при условии соответствующих комментариев ближайших учеников И. П. Павлова.

Фактически невропатологам приходится часто сталкиваться с так называемыми неврозами внутренних органов. Таких больных терапевты обычно отсылают для лечения к невропатологам.

Вместе с терапевтами на основе правильного физиологического понимания неврозов невропатологи могли бы способствовать дальнейшей разработке проблемы функционального взаимоотношения нервной системы с деятельностью внутренних органов.

А. Г. Иванов-Смоленский говорит:    «По существу так называемые „неврозы органов”, а правильнее, разнообразные общие диссоциации вегетативной нервной деятельности (иногда лишь с акцентом на нарушение функций того или иного органа), то носящие более или менее постоянный характер, то выступающие в форме различных вегетативных кризов, не отсутствуют ни в одном случае общего невроза у людей...»1. Невропатологи должны также активно участвовать в разработке проблем комплексной внутренней медицины.

К. М. Быков дал блестящее физиологическое обоснование кортико-висцеральной теории патогенеза соматических заболеваний. Нарушение деятельности внутренних органов может происходить под влиянием корковой стимуляции, в дальнейшем же интероцептивные импульсы могут влиять на функциональное состояние коры и подкорки.

Учитывая тесное взаимоотношение между корой головного мозга и внутренними органами, нельзя отрывать изучение внутренних органов от невропатологии. Клиника коматозных состояний, в которой проявляется тесное взаимодействие сложных нервных механизмов и соматических факторов, является одной из ярких иллюстраций значения нервизма во внутренней медицине.

В настоящее время нельзя изучать проблему гипертонической болезни, язвенной болезни, инфаркта миокарда, облитерирующего эндартериита, сахарного диабета и других заболеваний без участия невропатолога. Развитие, течение, степень выраженности и исход этих заболеваний в значительной степени зависят от течения процессов в коре головного мозга и от типа нервной системы. Необходимо изучать динамику процесса. На примере гипертонической болезни видно, что сосудистые спазмы при длительном и повторном возникновении обусловливают изменения сосудов и могут вызывать нарушение кровоснабжения в головном мозгу, приводя к развитию инсульта. Таков же механизм нарушения кровообращения при инфаркте миокарда, облитерирующем эндартериите и других сосудистых заболеваниях.

При диалектическом понимании процесса ясно виден переход так называемого функционального в органическое. Следует подчеркнуть, что И. П. Павлов постоянно указывал на условность этих границ. Отечественные терапевты внесли много ценного в изучение патогенеза внутренних болезней на основе павловской теории нервизма. Однако невропатолог должен принимать участие, наряду с другими специалистами, в изучении клиники внутренних болезней, хирургических, инфекционных и др.

Считаю необходимым обратить внимание на проблему врачебно-трудовой экспертизы, в области которой я в настоящее время разрабатываю вопросы невропатологии.

В задачу врачебно-трудовой экспертизы входит не только установление диагноза, но и определение трудового прогноза, основывающегося на клиническом прогнозе, оценка трудоспособности, правильное трудоустройство, изучение компенсации нарушенных функций и влияние на восстановление функций трудовых процессов,—тенденция, обратная той, о которой говорилось в докладе, по которой психиатры только изучали вредное влияние условий труда. В настоящее время изучается полезное, стимулирующее, компенсирующее действие трудовых процессов на организм.

Клиницисты часто склонны игнорировать проблемы, связанные с оценкой трудоспособности и с вопросами трудоустройства, отрывая тем самым научную проблематику от практических задач.

Проблема экспертизы трудоспособности, являющаяся биосоциальной проблемой, основывается на прогрессивном материалистическом учении И. П. Павлова. При рассмотрении этой проблемы необходимо исходить из учения о роли внешней среды, условнорефлекторной деятельности, взаимосвязи анализаторов, о следовых реакциях, динамическом стереотипе, о целостности организма, соотношении общего и местного, о пластичности нервной системы, компенсации нарушенных функций, типах нервной системы, взаимодействии и взаимосвязи первой и второй сигнальной системы и др. В работах Земцовой, М. М. Меликова и др. показано значение учения И. П. Павлова в развитии компенсаторных процессов, взаимосвязи анализаторов и т. д.

Всестороннее изучение трудоспособности у инвалидов с отдаленными последствиями черепно-мозговой травмы выявило закономерности течения патологического процесса, позволило установить факторы, свидетельствующие о выработке компенсаторной функции, значение для компенсации высшей нервной деятельности, роль динамического стереотипа, зависимость развития и течения соматических расстройств при травме головного мозга (язвенной болезни, сахарной болезни) от нарушения деятельности коры и подкорки. Анализ клинического материала показывает, что в отдаленном периоде после черепно-мозговых травм выявляется сочетание местных и общих нарушений в деятельности головного мозга. Очаговые поражения головного мозга сочетаются с диффузными нарушениями корковой деятельности, обусловленными изменением взаимодействия процессов возбуждения и торможения (патологическая инертность того или иного нервного процесса), развитием промежуточных фаз — парадоксальных и ультрапарадоксальных. Функционально-динамические нарушения высшей нервной деятельности, сочетающиеся с органическим травматическим поражением головного мозга, подчас не очень резко выраженным, часто не учитываются невропатологом при клинико-экспертной оценке. Самая терминология, употребляемая при травматических заболеваниях (травматическая энцефалопатия или церебропатия), требует уточнения.

Проблема временной нетрудоспособности также занимает большое место в практической работе невропатолога. Экспертизу трудоспособности нельзя отрывать от лечебно-профилактических задач. На практике же нередки ошибки именно из-за отсутствия знаний, необходимых для определения трудоспособности и вследствие недооценки этого раздела врачебной работы.

Попытка некоторых невропатологов дать оценку трудоспособности на основании выраженности отдельных симптомов или синдромов органического поражения центральной нервной системы без учета функционального состояния организма, без проверки жизненной приспособляемости приводит к ошибкам. Хорошо известны случаи компенсации, наступающей при тех или иных поражениях нервной системы. Примером могут служить Н. Н. Бурденко, Николай Островский, ослепшая скульптор Лина По и многие пострадавшие в боевых операциях во время Великой Отечественной войны, работающие, как показали наши наблюдения, на различных производствах с отличными трудовыми показателями. Опыт говорит, что, применяя учение И. П. Павлова, можно активно вмешиваться в процесс компенсации. В практической деятельности перед невропатологами и психиатрами стоит задача проведения активных методов лечения, способствующих восстановлению функций и выработке компенсаторных механизмов.

Необходимо более углубленное ознакомление с вопросами экспертизы трудоспособности (с учетом стадии и течения болезни, с оценкой трудового прогноза, компенсации нарушенных функций и др.) в процессе как преподавания курса неврологии в вузах, так и усовершенствования врачей различных специальностей в системе институтов усовершенствования врачей.

Вопросы компенсации следует освещать также на заседаниях Общества невропатологов и психиатров, на страницах журналов. В эпикризах при выписке из больниц необходимо давать оценку трудоспособности больных и ставить им трудовой прогноз. Желательно установить тесную научную связь между институтами Академии медицинских наук СССР и Научно-исследовательским институтом экспертизы трудоспособности Министерства социального обеспечения РСФСР для совместного решения ряда важнейших вопросов.

В заключение остановлюсь на одном организационном вопросе. Деятельность научных невро-психиатрических учреждений должна быть неразрывно связана с деятельностью практических врачей. В то время как внебольничная психиатрия имеет определенную историю развития и может гордиться известными достижениями в области организации лечебно-профилактической работы, располагая различными формами активной терапии, включая психотерапию, трудовую терапию и др., невропатологи поликлиник не имеют должных организационных форм и работают в отрыве от научных учреждений, которые должны были оказывать им помощь. Характерно, что на заседаниях Московского общества невропатологов и психиатров ни разу не заслушивались доклады о перестройке работы нервных отделений московских больниц, работающих последние три года на основе новой организационной формы — слияния больницы с поликлиникой.

Наконец, считаю необходимым заострить внимание на недопустимости игнорирования работы отечественных ученых. В работах по расстройству мозгового кровообращения обычно цитируются иностранные авторы и совершенно не упоминаются фамилии русских ученых XIX века, изучавших сосудистые заболевания головного и спинного мозга. В работах, посвященных аневризмам мозговых сосудов, также не приводятся русские авторы, работавшие в прошлом столетии, например, Н. В. Склифосовский и А. И. Васильев. Говоря о геморрагическом пахиоменингите, обычно упоминают Вирхова и забывают о Якове Кремянском, опубликовавшем в 1865 г. работу «О кровоточивом воспалении твердой мозговой оболочки».

Советский ученый должен быть патриотом. Невропатологи и психиатры должны в первую очередь отражать историю развития отечественной науки и избавиться от преклонения перед иностранными «авторитетами».

В журнале «Невропатология и психиатрия» желательно расширить раздел «Истории отечественной медицины в области невропатологии и психиатрии» и помещать критический обзор литературы.

Перед Обществом невропатологов и психиатров и отделом клинической медицины Академии медицинских наук СССР стоит неотложная задача — создать библиографический указатель работ, опубликованных в начале XIX столетия по различным разделам невропатологии и психиатрии.

Такой справочник будет чрезвычайно ценным для молодых ученых, приступающих к разработке тех или иных проблем.

Расширяя связь теории с практикой на основе высокой идейности, принципиальности, патриотизма, вдохновляемые идеями Ленина—Сталина, руководствуясь материалистическим учением И. П. Павлова, советские невропатологи и психиатры должны отдать все силы для дальнейшего процветания передовой советской науки, для новых достижений в области невропатологии и психиатрии.







Проф. Н. Н. Жуков-Вережников. Позвольте зачитать письмо от нашего уважаемого К. М. Быкова, который по нездоровью не может присутствовать на нашем совещании.

ПРЕДСЕДАТЕЛЮ ОРГАНИЗАЦИОННОГО КОМИТЕТА ПО СОЗЫВУ СОВЕЩАНИЯ ПО ВОПРОСАМ НЕВРОПАТОЛОГИИ И ПСИХИАТРИИ

Ввиду перенесенного только что мной гриппа, к сожалению, не могу воспользоваться приглашением прибыть на совещание по вопросу о внедрении павловского учения в невропатологию и психиатрию. Глубоко убежден, что совещание проведет большую и важную работу по применению идей И. П. Павлова в вопросах диагностики, патогенеза и лечения нервных и психически больных.

Прошедшие полтора года после объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР были насыщены работой по перестройке старых анатомо-локалистических представлений о нарушениях в высших нервных аппаратах человеческого организма. К настоящему времени накопился материал, способствующий новому функциональному физиологическому направлению невропатологии и психиатрии. Однако не все научные работники, профессора и преподаватели вступили на путь, рекомендованный объединенной сессией для развития столь важных отраслей медицины. Главным препятствием в построении нового мировоззрения служит недостаточно глубокое изучение классических трудов И. П. Павлова в области высшей нервной деятельности, декларативное отношение к делу, равно как и все еще продолжающиеся попытки бороться против материалистического учения И. П. Павлова. Все это тормозит необходимую коренную перестройку воззрений на деятельность высших отделов нервной системы. Серьезным вопросом следует считать задачу подготовки кадров, воспитанных на идеях павловской медицины и способных творчески развивать проблемы советской медицины.

После ознакомления и изучения материалов объединенного заседания Президиума Академии медицинских наук СССР и пленума Общества невропатологов и психиатров я надеюсь высказать свои соображения по затронутым вами вопросам на имеющей быть 7-й сессии Академии медицинских наук СССР.

Шлю свои искренние пожелания плодотворной творческой работы, завещанной исторической сессией двух академий в июле прошлого года.

С искренним уважением

К. М. Быков

10 октября 1951 г.





T. Л. Маслов

Львовский государственный медицинский институт

Остановлюсь кратко на итогах перестройки работы на основе павловской физиологии коллектива кафедры психиатрии Львовского государственного медицинского института и Львовского общества невропатологов и психиатров.

Исходя из постановлений июньской сессии 1950 г. Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, посвященной проблемам физиологического учения И. П. Павлова, кафедра психиатрии Львовского медицинского института в течение истекшего года перестроила свою деятельность в направлении глубокого изучения трудов И. П. Павлова о высшей нервной деятельности и внедрения его в научную и лечебную работу.

Практически это выразилось в следующем. Все работники кафедры систематически изучали труды И. П. Павлова о высшей нервной деятельности, свои рефераты докладывали на кафедральных конференциях, на объединенных конференциях кафедры и республиканской психиатрической больницы, в Обществе невропатологов и психиатров и на различных других конференциях, стараясь иллюстрировать доклады собственными клиническими наблюдениями и исследованиями.

Все разделы программы преподавания в медицинском институте на кафедре психиатрии были по возможности переработаны на основе учения И. П. Павлова о высшей нервной деятельности и в соответствии с этим велось преподавание.

Научные исследования проводились по вопросам кортиковисцеральной патологии и методикам проведения сонной терапии (соматогении, фармакосонная терапия, электронаркозная терапия).

В лечебную практику максимально внедрялись различные виды сонной терапии, а также инсулинотерапия и тканевая терапия по Филатову.

При исследовании и лечении психически больных работники кафедры руководствовались учением И. П. Павлова о нервизме и комплексном подходе к больному, исследуя не только его психику и нервную систему, но и соматическое состояние, а также постоянно учитывая влияние факторов внешней и внутренней среды.

Исходя из учения И. П. Павлова о слове как мощном и многообразном условнорефлекторном раздражителе, работники кафедры большое внимание уделяли психотерапии, стремясь по возможности шире применять психотерапию в повседневной лечебной практике, воспитывая соответствующим образом средний и младший медицинский персонал и борясь с развитием иатрогений.

За истекший год сотрудники кафедры и Общество психиатров и невропатологов провели значительную работу по пропаганде учения И. П. Павлова о высшей нервной деятельности как среди медицинских работников, так и среди широких масс населения Львова и Львовской области.

Как положительный факт следует отметить организацию при областном невропсихиатрическом диспансере стационара на 25 коек для лечения невротиков и больных с пограничными состояниями.

В порядке самокритики необходимо сказать, что в нашей работе имелся ряд ошибок, что мы до павловской сессии недооценивали учение И. П. Павлова о нервизме, т. е. о ведущем значении коры мозга во всей жизнедеятельности организма. Отсюда переоценка нами значения диэнцефальных вегетативно-обменных механизмов как в объяснении патогенеза шизофрении и других психозов, так и при проведении различных методов лечения их, в частности, при электрошоковой терапии. Практически это привело к расширению показаний и назначению как электрошоковой, так и пирогенной терапии сульфозином.

Вторым нашим недочетом является недостаточно глубокий и недостаточно диференцированный подход к назначению различных методов лечения, без достаточного учета патофизиологии психоза (это относится к инсулиновой, сонной, электрошоковой, пирогенной и другим видам терапии).

И третий большой недочет нашей работы — недостаточное внимание к вопросам психотерапии, основанной на данных павловской физиологии, слабое внедрение ее в повседневную психиатрическую практику.

Затрудняет работу отсутствие полноценного учебника по психиатрии, излагающего вопросы общей и частной психопатологии, а также вопросы этиологии и патогенеза психозов на основе учения И. П. Павлова о высшей нервной деятельности и мичуринской биологии с критическим освещением различных реакционных идеалистических, метафизических и вульгарноматериалистических учений в психологии и психиатрии.

До сих пор имеются большие трудности с опубликованием научных работ. Редакции журналов и некоторые издательства крайне медленно решают вопрос об опубликовании той или иной работы, а в некоторых случаях проявляют пренебрежительное отношение к печатанию работ с периферии. Пример: редакция журнала «Врачебное дело» более года не сообщала о судьбе посланной мною в 1948 г. работы об электрошоковой терапии психозов, работы, обобщавшей большой опыт по этой терапии Львовской психиатрической больницы. После длительного молчания редакция ответила, что ввиду перегрузки журнала работа не может быть напечатана. Между тем опубликование этой работы в то время, хотя бы в порядке дискуссии, имело определенное значение для правильного применения указанного метода лечения.

Далее, прежняя редакция журнала «Невропатология и психиатрия» в 1950 г. отказалась напечатать две статьи из нашей клиники доц. Д. В. Афанасьева. В одной из этих статей была сделана осторожная, но весьма ценная попытка приложения мичуринской биологии к трактовке вопросов наследственности при шизофрении с критикой реакционной доктрины Вейсмана— Менделя—Моргана. Во второй статье была сделана попытка объяснения патофизиологии некоторых форм бреда на основе учения И. П. Павлова о высшей нервной деятельности и учения А. А. Ухтомского о доминантных процессах. Редакция журнала дала весьма поверхностную рецензию на эти статьи, проявив тем самым несерьезное отношение к таким важным вопросам, как творческое применение в психиатрии мичуринской биологии, павловской физиологии и учения А. А. Ухтомского о доминантных процессах.

В 1949 г. коллектив психиатров Львовской психиатрической клиники и Львовской республиканской психиатрической больницы приготовил к печати реферативный сборник, в котором два основных раздела были посвящены пропаганде и внедрению в психиатрическую практику материалистического учения о наследственности Мичурина—Лысенко и учения И. П. Павлова о высшей нервной деятельности. Выпуск этого сборника в период дискуссии в печати, проходившей в феврале — мае 1950 г., был бы весьма полезным.

Вследствие крайней неоперативности в этом отношении Министерства здравоохранения Украинской ССР и Украинского медицинского издательства печатание сборника необычайно задержалось, и он попал на рецензию к проф. В. П. Протопопову лишь в начале 1951 г. Между тем своевременное напечатание сборника, несмотря на некоторые недостатки, помогло бы пропаганде диалектико-материалистических идей в естествознании таких корифеев отечественной науки, как И. В. Мичурин и И. П. Павлов.

Наши пожелания:

1.    В скорейшем времени издать полноценный учебник по психиатрии, написанный на основе павловской физиологии.

2.    Увеличить тираж журнала «Невропатология и психиатрия» и «Журнала высшей нервной деятельности имени акад. И. П. Павлова».

3.    Редколлегиям журналов и издательствам проявлять большую оперативность и внимание к печатанию работ с периферии.

4.    Приглашать на конференции, посвященные физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности, психиатров и невропатологов, так как мы должны готовить молодые кадры.

Для того чтобы реально претворять в практической деятельности великое учение И. П. Павлова о высшей нервной деятельности, Министерству здравоохранения СССР необходимо создать организационные предпосылки для внедрения этого учения в психиатрию.





Е. А. Попов

Первый Московский ордена Ленина медицинский институт

Объединенная сессия Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР вызвала в психиатрии подлинный переворот. Если раньше психиатры, работавшие в области применения павловского учения к психиатрии, были крайне немногочисленны, то теперь единицами насчитываются те, которые идут не по павловскому пути.

Углубленное изучение трудов И. П. Павлова осознается ныне каждым врачом как его прямой долг. Появляется огромное количество работ, посвященных различным вопросам, связанным с применением учения И. П. Павлова в психиатрии.

Я остановлюсь на ошибочных направлениях, позициях некоторых психиатров. Здесь можно различить несколько вариантов.

Первые—это те, которые, по удачному выражению товарища Жданова, хотели бы отсидеться в темных уголках и выждать, пока отшумит буря. Таких немного, и с каждым днем становится все меньше. В умы, в сознание все прочнее внедряется, что переход нашей психиатрии на рельсы павловского учения осуществляется навсегда.

Второй вариант — это люди, которых можно сравнить с некоторыми действующими лицами из «Вампуки» и которые поют: «бежим, спешим», «бежим, спешим», но продолжают оставаться на одном месте.

Есть, к сожалению, психиатры, которые горячо говорят о необходимости немедленно обратиться к учению Павлова, но сами ничего для этого не делают.

Третий вариант — это ряд психиатров, которые полагают решать стоящие перед ними задачи путем механического сочетания психиатрии с физиологией. Я не против совместной работы, постоянного контакта между психиатрами и физиологами. Психиатр не может знать физиологию в таком объеме, как специалист-физиолог, поэтому помощь психиатру со стороны физиолога необходима. Но психиатры не должны думать, что помощь физиолога избавляет их от необходимости углубленно изучать труды И. П. Павлова и его последователей, овладевать экспериментальной методикой и перестраивать, наконец, свое мышление на физиологической основе.

Четвертые пытаются ограничиться внешней, формальной перестройкой, не изменяя ничего по существу. Они полагают, что если клиника ввела у себя лечение длительным сном, это означает переход на павловские позиции. Однако нужно не только лечить длительным сном, но с павловских позиций понимать те физиологические процессы, которые лежат в основе этого лечения.

В одной из клиник пытались образовать условный тормозной рефлекс, причем подкреплением служила дача снотворных— люминала, веронала, а условным раздражителем — сладкий вкус принимаемого порошка. На мой вопрос, не угашается ли действие вкусового раздражителя каждый раз, когда больной пьет сладкий чай или ест сладкое, и на вопрос о том, как авторы оценивают значение обстоятельств времени, ибо сон после дачи порошка наступал через 40—60 минут, я получил ответ, что они об этом не думали.

В другом случае два сотрудника представили в дирекцию института работу, в которой, между прочим, речь шла об угасании ориентировочной реакции у шизофреников. Авторы полагали, что этот процесс происходит в подкорковой области. Я спросил, известны ли авторам работы С. И. Чечулина, И. С. Розенталя, которые еще в 1923 г. экспериментально показали, что угасание ориентировочного рефлекса происходит именно в конце. Оказалось, что авторы не сочли для себя обязательным изучать физиологическую литературу по вопросу, который был предметом их исследования.

Некоторые психиатры увлекаются умозрительными построениями. Углубленное изучение трудов И. П. Павлова, его учеников и последователей — необходимый этап, но это еще не исследовательская работа. Дальнейшее развитие того, что было создано И. П. Павловым и его школой, должно происходить в лаборатории и у постели больного при помощи опыта и наблюдения, а не за письменным столом.

Я сейчас больше говорил об ошибках и недостатках, чем о достижениях в деле реализации решений объединенной сессии 1950 г., не потому, что первых было больше, чем вторых, но потому, что лечить нужно больных, а не здоровых.

Большинство из отмеченных мною вариантов ошибок — явление временное; это болезни роста, которые будут исчезать по мере того, как перестройка психиатрии на базе павловского учения будет приобретать все более широкий характер, по мере того как психиатры будут глубже осваивать павловское учение.

Несколько слов в порядке самокритики. Мне был брошен упрек, что я не выступил с критикой реакционной «мозговой патологии», пропагандировавшейся у нас М. О. Гуревичем, А. С. Шмарьяном и Р. Я. Голант.

Этот упрек я должен признать справедливым.

Однако следует учесть, что защитники и пропагандисты «мозговой патологии» не всегда выступали с открытым забралом. Конечно, относительно работы М. О. Гуревича об интра-париетальном синдроме не может возникнуть никаких сомнений, — принципиальные позиции «мозговой патологии» выступают здесь вполне отчетливо. А. С. Шмарьян действовал не столь прямолинейно. Проповедь «мозговой патологии» подчас велась под прикрытием «дымовой завесы», которая должна была импонировать и, действительно, импонировала некоторым читателям как подлинный диалектический материализм. Идеи буржуазных ученых Клейста и Петцля развивались под флагом критики их идей; борьба с идеями И. П. Павлова развивалась под флагом пропаганды этих идей.

Совершенно понятно, что это мешало увидеть истинную природу концепции А. С. Шмарьяна и явилось одной из причин того, что его работы не подверглись своевременной критике.

Повторяю, я говорю это не для того, чтобы снять с себя ответственность. Ко мне в этом отношении могут быть предъявлены более строгие требования потому, что я на протяжении многих лет работал над применением павловского учения в психиатрии.

Я действительно не проявил той партийности в науке, той непримиримости к идеологическим искажениям, которым нас учит партия. Эта черта, как известно, в полной мере была присуща самому И. П. Павлову и ей нужно было следовать.

Эту ошибку я всецело признаю. Но я никогда ни в прямой, ни в косвенной форме не допускал возможности совмещения павловского учения и «мозговой патологии». В прошлом мной были допущены различные ошибки. Наиболее существенной из них я считаю неправильную оценку роли вегетативной нервной системы в организме. Я мог бы привести из своих прежних работ и ряд других положений, нуждающихся в исправлении, но дело, разумеется, не в том, чтобы признать наличие той или иной ошибки, а в том, чтобы вскрыть ее источник и тем сделать невозможным ее повторение. Не факт признания ошибок, а анализ их обеспечивает движение вперед.

Я думаю, что каждому из нас приходится сейчас пересматривать свои прежние работы, даже тем, кто все время работал в павловском направлении, потому что и применение павловского учения в психиатрии предъявляет новые, все более высокие требования.

В докладах был затронут ряд вопросов, относящихся к дальнейшей разработке важнейших проблем психиатрии на основе павловского учения. Наиболее актуальными из них являются проблема второй сигнальной системы, методика исследования психически больных, переход от психопатологических понятий, почерпнутых в старой психологии, к физиологии обоснованным вопросам о типах нервной системы, о методе их определения.

Все мы являемся свидетелями, а многие и участниками не одной большой научной дискуссии. Позволю себе напомнить о сессии ВАСХНИЛ в августе 1948 г. о дискуссии по языкознанию, об объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР. Каждая такая дискуссия является стимулом к дальнейшему развитию и расцвету нашей материалистической передовой советской науки. Я полагаю, что такую же роль сыграет и настоящая сессия. Как сказал величайший ученый нашей эпохи И. В. Сталин, никакая наука не может развиваться и преуспевать без борьбы мнений, без свободы критики.





М. О. Гуревич

(Москва)

Мое выступление посвящено прежде всего критике моих ошибок, по поводу которых я должен дать объяснение.

Ошибки мои можно разделить на две группы. Во-первых, это недостаточное и даже неправильное применение мной учения И. П. Павлова в психиатрии. Во время выступления на объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР я безоговорочно признал свои ошибки в этом отношении. В своем новом учебнике мне не удалось изложить психиатрию на основе учения И. П. Павлова. В частности, я считаю совершенно неправильным свое высказывание, что учение о высшей нервной деятельности якобы недостаточно для толкования сложных психозов: признаю неправильным изложение мной теории бреда, кататонии и некоторых других расстройств, которым И. П. Павлов дал ясное толкование, мало мной использованное.

Далее я признаю неправильной мою теорию интеграции и дезинтеграции функций. Дело не в самом термине «интеграция», давно принятым в науке, или термине «диференциации» (его применял сам Павлов). Моя ошибка заключается в том, что я создал неправильную теорию с применением этого термина, как якобы дополняющую учение И. П. Павлова, что совершенно не нужно. Эту теорию я отвергаю и указанную мне ошибку признаю.

Перехожу к другому разделу критики, касающегося вопросов «мозговой патологии» и «психоморфологического направления», связанных с проблемой локализации в мозгу. Этому вопросу придавалось большое значение на сессии, и к нему все время возвращаются теперь.

Сопоставление клинических и патологоанатомических данных без патофизиологических исследований, без учета изменений, относящихся к высшей нервной деятельности, страдает, конечно, неточностью и приводит к ошибкам. Такие сопоставления производились в течение многих лет невропатологами и психиатрами. В работе прозектора такой метод почти неизбежен. Я сам был прозектором в течение 15 лет в психиатрической больнице, и мне было трудно при всем желании не пользоваться этим методом. В прозекторскую доставляют труп и историю болезни без всяких физиологических данных. Прозектор сопоставляет эту историю болезни с патологоанатомическими данными и по возможности устанавливает причину смерти, нозологическую форму заболевания и место поражения. Ничего больше прозектор сделать не может. Так будет до тех пор, пока в историях болезни не будет приводиться патофизиологическое обоснование заболевания.

Если при тяжелых органических поражениях, особенно очагового характера, прямое сопоставление патологоанатомической картины с симптомами заболевания дает некоторые, правда, неточные результаты, то при нарушениях диффузного характера с преобладанием функциональных расстройств такое сопоставление совершенно бесцельно.

Могу сказать, что я понимал (быть может, не вполне) несовершенство этого метода прямого сопоставления и в своих работах обосновал следующие три положения.

1.    Мертвые структуры мозга, изучаемые патологоанатомически, будучи статическими, не могут вполне соответствовать тем процессам, которые протекают в живом мозгу динамически, т. е. во времени.

2.    Тяжелые разрушения в мозгу далеко не всегда дают явления психоза, и, наоборот, психоз нередко развивается при отсутствии тяжелых мозговых поражений: при ранениях мозга с большими разрушениями психоза, может не быть, а при коммоциях с незначительными видимыми изменениями психозы нередки. Патологоанатомическое исследование более 1 000 трупов лиц, страдавших шизофренией, показало, что этому тяжелому психозу не соответствуют сколько-нибудь выраженные мозговые изменения. С другой стороны, давно известно, что патологоанатомическая картина прогрессивного паралича может быть обнаружена при смерти от несчастного случая у лиц без клинических признаков болезни.

Таким образом, между психическими расстройствами и тяжестью мозговых поражений прямого соответствия нет.

Клинические данные подлежат прямому сопоставлению с патофизиологическими изменениями; те и другие динамичны, протекают во времени. Патологоанатомические данные статичны и имеют ограниченное, хотя и немаловажное значение, выявляя результаты мозговых изменений ко времени смерти больного, и то лишь при органических психозах.

3. Изучение конкретного материала дало мне возможность подойти к вопросу о динамических механизмах или, лучше сказать, по Павлову—«функциональных структурах» и их расстройствах. Я давно обратил внимание на особенности локализации таких новых человеческих функций, как чтение, счет и пр., которые относятся не к определенным клеточным структурам (как это имеет место при соматотопической локализации), а к функциональным структурам, образующимся в течение жизни при помощи временных связей.

Приведенные выше положения являются не случайными моими высказываниями, а данными, основанными на большом фактическом материале. Эти положения совершенно не соответствуют психоморфологическому направлению. Однако я признаю, что был недостаточно критичен к этому направлению и допустил неправильные формулировки и прямые сопоставления клиники и морфологии, в частности, цитоархитектоники, что правильно отмечает Л. А. Кукуев в журнале «Невропатология и психиатрия» № 2 за 1951 г.

Таким образом, я не мог вполне освободиться от психоморфологических ошибок, хотя и не считаю себя принципиальным сторонником психоморфологического направления, а тем более его пропагандистом, как говорил Е. А. Попов. Например, в Институте мозга я получал мозги в формалине, в редких случаях даже из других городов, и имел неосторожность их исследовать. Ясно, что о патофизиологических данных не могло быть и речи — в историях болезни их не было.

Теперь несколько слов об ошибках, связанных с вопросом локализации функций. Я всегда придерживался мнения, что субстратом высших нервно-психических функций является кора. Психозы также связаны преимущественно с поражением коры. И. П. Павлов определяет меланхолию «как душевную, т. е. чисто корковую болезнь». Следует указать, что отсутствие психозов у животных и у идиотов связано с недоразвитием высших отделов коры. Диэнцефальных психозов я никогда не признавал.

Конечно, локализация не ограничивается корой, но в коре находится, как я писал, возглавляющее звено данной системы или, лучше сказать, по Павлову — ядра анализаторов (а следовательно, и их нарушений).

Таким образом, многие мои высказывания по вопросам локализаций не противоречили основным положениям И. П. Павлова. Однако, просматривая свои прежние работы, я должен

признать, что некоторые мои положения были ошибочны. Локализация была статична, ей недоставало физиологического обоснования и, следовательно, динамичности.

Далее, я неправильно считал, что архитектоническим полям соответствуют определенные функции в границах этих полей. Эту ошибку я понял и исправил. Функции не определяются границами полей, они могут распространиться на другие поля, и, наоборот, одному полю может соответствовать несколько функций.

Кроме того, нужно учитывать указание И. П. Павлова, что существенным признаком высшей нервной деятельности является изменчивость физиологического учения данной системы.

Такая изменчивость функций может зависеть от многих причин: от функционального состояния нервной ткани, ее возбуждения или торможения, от подвижной комбинации элементов, из которых создаются функциональные структуры, от меняющихся взаимоотношений между этими структурами.

Все это доказывает, насколько необходим патофизиологический анализ для точного установления локализации функций и их расстройств. Такого анализа я не делал, и поэтому мои работы по вопросам локализации страдают в некоторых пунктах неточностью и ошибками и должны быть исправлены на основе учения И. П. Павлова.

Как доказательство моей принадлежности к представителям теории «мозговой патологии» приводят описанный мной парието-окципитальный синдром. Правильнее было бы сказать, что мной описан психосензорный синдром с преимущественно корковой теменно-затылочной локализацией. Психосензорные расстройства исследованы мной клинически и морфологически; парието-окципитальные структуры мной изучены и представлены по-новому.

Я никогда не писал об исключительно корковой локализации синдрома, а о преимущественно корковой. Локализация синдрома доказана не только патологоанатомическими, но и нейрохирургическими данными, доказана пневмоэнцефалографически и электроэнцефалографически, а также опытами по Гоффу, которые были успешно повторены мной. Опыты эти состоят в том, что при нагревании или охлаждении дефекта кости при ранении теменно-затылочной области появляются психосензорные расстройства, которые исчезают по окончании опыта.

Установленная таким образом локализация психосензорного синдрома вполне соответствует положению И. П. Павлова, что всякий анализатор имеет корковое «ядро», или, как я называл, возглавляющее звено, где совершается высший анализ и синтез в пределах данного анализатора, и «периферию».

Между прочим, значение психосензорного синдрома проверено и на практике, и не только в нейрохирургии. Более 10 лет назад мной была описана психосензорная форма эпидемического энцефалита. Это были отдельные случаи. Три года назад в одном городе появился целый ряд заболеваний энцефалитом, сопровождавшихся психосензорными явлениями, причем их можно было определить именно по наличию психосензорных расстройств.

Для борьбы с этой заболеваемостью была создана специальная комиссия под моим председательством. Благодаря принятым мерам, заболеваемость вскоре была ликвидирована.

В последнее время концепция психосензорного синдрома (или парието-окципитального, хотя я этого названия почти не применял, а название интерпариетальный синдром я совсем не применяю с 1939 г.) считается проявлением узкого локализационизма. Л. А. Кукуев пишет, что я сложное понятие психосензорного синдрома втиснул в «прокрустово ложе» париетоокципитального синдрома.

Мне приходится на этом останавливаться подробнее как на примере особенно яркой критики моих ошибок.

Чтобы внести ясность в этот вопрос, приведу краткие исторические данные о психосензорном синдроме и его локализации.

В 1932 г. я впервые описал при психических заболеваниях интерпариетальный синдром, пользуясь прежним термином патологов (Петцль, М. Б. Кроль). Однако уже в этой первой из моих статей по данному вопросу отмечено, что «интерпариетальная кора является лишь возглавляющим звеном обширной системы, другие звенья которой находятся в различных частях мозга». Более точное определение синдрома дано мною в другой статье (1933), в заглавии которой вместо термина «интерпариетальный синдром» введен новый термин «психосензорные расстройства». В этой статье я выразил сомнение в пригодности термина «интерпариетальный», который, как я писал тогда, «не совсем удачен именно вследствие своей слишком подчеркнутой локализационной точности, причем само название как бы предрешает вопрос о локализации». Я снова повторил, что интерпариетальную кору можно считать лишь возглавляющим звеном системы, имеющей другие звенья в иных местах коры,, а также в зрительном бугре, вестибулярном аппарате и т. д.

Следовательно, уже 20 лет назад я предвидел те возражения, которые делаются мне сейчас.

В последующем мне удалось подробно изучить и по-новому описать теменно-затылочные структуры, которые располагаются не только в интерпариетальной борозде, но и в парието-окципитальной, и на поверхности полушария. Эти морфологические исследования дали мне возможность окончательно отказаться от узкого и неправильного понятия «интерпариетальный». В одной из последующих работ я снова повторил мое определение локализации психосензорного синдрома. Кроме корковых, я привел случаи таламической локализации, описанные Я. А. Ратнером, и отметил, что психосензорные функции включают механизмы и центральные, и периферические и локализуются не только горизонтально (в полях коры), но и вертикально (кора, подкорка, ствол).

Любопытно, что в 1951 г. в статье В. М. Банщикова, А. А. Портнова и А. А. Хачатуряна указывается следующее: «Теория о локализации психосензорного синдрома в межтеменной борозде не подтвердилась. Оказалось, что психосензорный синдром может быть обнаружен при поражениях не только межтеменной борозды, но и в случаях поражения других участков коры и даже при локализации процессов в вестибулярном аппарате». Когда же это оказалось? Ведь это повторяет дословно то, что я цитировал сейчас из своих работ 1932—1933 гг. Я, конечно, доволен, что три автора целиком приняли мою формулировку локализации психосензорного синдрома, не зная, что это моя формулировка.

Такое же недостаточное знакомство с моими работами обнаружилось и в примечании к моему письму в редакцию одного медицинского журнала. Должен сказать, в основном я признаю правильность замечания редакции, что мне следует окончательно освободиться от влияния одного из основоположников так называемой мозговой патологии — Петцля. К «мозговой патологии» я так или иначе причастен. Это верно. Эту ошибку я должен исправить. Но аргументация примечания неправильна. В нем написано: «В его (т. е. Гуревича) работе об интерпариетальном синдроме» (опять интерпариетальный синдром, и это в 1951 г.!) «указано, что сложные психические нарушения локализуются... в одной из борозд или извилин. Это указывает на то, что проф. Гуревич отдал большую дань увлечению мозговой патологией». Все это неверно. Приведенные выше цитаты из моих работ свидетельствуют, что среди многочисленных статей о психосензорном синдроме лишь в первой (1932) я применил термин Петцля «интерпариетальный», а начиная со второй работы (1933), от него отказался, а главное — я нигде, даже в первой работе, не писал, что психосензорный синдром локализуется в «одной из борозд или извилин мозга». Я его локализовал, как вы слышали, в сложных системах.

После сказанного, полагаю, ясно, что в моей концепции о локализации психосензорного синдрома нет узкого локализационизма, нет «прокрустова ложи» и нет влияния Петцля, так как я совершенно самостоятельно и по-новому клинически и морфологически осветил данный вопрос. Приоритет разработки этого большого и важного вопроса полностью принадлежит советской науке. Тем не менее я признаю и недостатки в том отношении, что у меня недоработано патофизиологическое обоснование синдрома; вследствие этого остается невыясненным функциональное состояние нервной ткани при этих расстройствах. Я считаю, что только тщательное патофизиологическое изучение по И. П. Павлову вариантов психосензорного синдрома при сопоставлении с клиническими и патологоанатомическими данными может помочь уточнению его патогенеза и локализации и даст мне возможность избавиться, наконец, от термина «интерпариетальный» и всех упреков, которые мне сделаны не совсем незаслуженно, поскольку я не вполне свободен от ошибок, присущих теории «мозговой патологии». Это я признаю.

Отмечая известную неточность и даже неправильность некоторых критических замечаний по моему адресу, я вовсе не имею в виду затушевать значение критики моих ошибок, особенно относящихся к учебнику психиатрии. Источник моих ошибок совершенно ясен. Это — недостаточное знание учения И. П. Павлова и недооценка его огромного значения для психиатрии.

В целом я расцениваю свои ошибки очень серьезно. Дело не в отдельных уклонениях в сторону психоморфологизма или «мозговой патологии», не в отдельных недостатках в применении павловских концепций к изучению психических расстройств и даже не в теории интеграции. Дело в общем направлении моей научной работы, которая в основном проводилась в отрыве от учения Павлова. Как старый научный работник, я находился под значительным влиянием некоторых иностранных ученых и их русских последователей, у которых научился многому хорошему, но и многому такому, что привело меня в конечном счете к ошибкам.

Особенно большое влияние на мировую и на русскую психиатрию начала текущего столетия оказал, как известно, Крепелин. Под его влиянием находился, конечно, и я. Это был большой клиницист, но, подчеркивая фатальность течения психозов, он способствовал развитию в дальнейшем реакционных теорий. Главной заслугой Крепелина считалось создание нозологической системы психозов. Это, действительно, большое дело, но неверно, что он ее создал, и я еще в 1937 г. доказал, что разработка нозологической системы психозов является приоритетом русского ученого С. С. Корсакова. Корсаковский психоз — это настоящая нозологическая единица, аменцию Мейнерта С. С. Корсаков не признавал болезнью, а только симптомокомплексом; в дальнейшем он начал разрабатывать нозологически шизофрению. Преждевременная смерть помешала С. С. Корсакову завершить построение нозологической системы психозов. Закончил ее Крепелин, и от него мы, молодые психиатры начала XX века, получили нозологическую систему. Я счастлив, что мне удалось доказать значение приоритета С. С. Корсакова как основоположника нозологической системы психозов. Упоминаю я здесь об этом потому, что докладчик сделал упрек ряду товарищей и косвенно мне в том, что нами извращено значение С. С. Корсакова в истории нашей науки. Во всяком случае если в этом отношении и были допущены ошибки, то они исправляются признанием роли С. С. Корсакова в таком важнейшем преобразовании в психиатрии, как введение новой нозологической системы' психозов более полувека назад.

Мои непосредственные русские учителя С. А. Суханов, В. М. Бехтерев и др. были в свое время лучшими представителями нашей науки. И мне нужно было стать на прогрессивный путь отечественной науки, созданный нашей великой физиологической школой и особенно И. П. Павловым, который в своих трудах теоретически, философски достиг вершины человеческого учения — марксистско-ленинской теории познания — и создал эпоху в медицине.

Для материалистического обоснования психиатрии, дисциплины очень сложной и в то же время в значительной мере засоренной чуждыми психологическими и философскими наслоениями, теория И. П. Павлова имеет особенно большое значение. Я этого в полной мере не понял, и в этом корень моих ошибок. Моя попытка ближе подойти к учению Павлова, изложенная в докладе на Всесоюзном съезде 1948 г. «О физиологическом обосновании психопатологии», как оказалось в дальнейшем, была неудачной.

Мои ошибки усугубляются тем, что я долгое время был одним из ведущих психиатров в стране, пользовался значительным авторитетом и оказывал влияние на молодых товарищей.

В настоящее время не только на основании критики со стороны, но и благодаря более углубленному изучению работ И. П. Павлова и его школы я пришел к полному убеждению о необходимости основательной перестройки психиатрии на основах учения И. П. Павлова.

Каковы же перспективы и ближайшие задачи в этом направлении?

В психиатрии особенно важно не отделять теории от практики. Сейчас дело не только в отдельных научных работах. Необходима такая перестройка в области психиатрии, которая коснулась бы и периферийных практических работников. Необходимо внедрить в больницы патофизиологические исследования, необходимо в научных центрах выработать соответствующие инструкции и указать минимум физиологических исследований, данные которых следует вносить в истории болезни. Необходимо усилить лабораторный сектор в наших учреждениях. Наконец, необходимо реорганизовать работу прозектуры, которая у нас всегда была не в почете. В последнее время в больницах введены клинико-анатомические конференции, но они не могут дать многого, пока не будут введены в истории болезни патофизиологические данные. Наши психиатры в своей массе не знают ни физиологии, ни анатомии мозга. Такое положение недопустимо. Необходимо расширить преподавание этих предметов.

При перестройке психиатрии придется преодолеть большие трудности, но советская наука их преодолеет.





А. С. Шмарьян

(Москва)

Больше года прошло после объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР. За это время проведена большая творческая работа по выполнению решений сессии.

В психиатрии и невропатологии огромное внимание уделено разоблачению и выкорчевыванию остатков буржуазной идеологии. В первую очередь идейному разгрому подверглось психо-морфологическое направление, которое долгое время противопоставляло «теорию мозговой патологии» физиологическому учению И. П. Павлова.

В своем докладе на сессии А. Г. Иванов-Смоленский подверг суровой, но справедливой критике представителей психоморфологического метода, в частности, и меня как пропагандиста этого метода. Он показал, что последователи психоморфологического направления, несмотря на все оговорки и исправления, недалеко ушли от зарубежной неврологии в лице Клейста, Петцл я и др.

Я согласен с выступлением О. В. Кербикова, что С. С. Корсаков не может рассматриваться как основоположник церебрально-патологического направления в русской психиатрии, и мои высказывания в печати по этому вопросу неправильны.

Я исходил из того, что С. С. Корсаков в свое время выдвинул частную концепцию относительно функционального значения лобной доли как системы, которая обеспечивает направляющую силу ума. И в дальнейшем ряд невропатологов и психиатров следовал этому положению, но оно не составляет основной, генеральной линии в работах С. С. Корсакова, и он, наряду с анатомическими неврологическими структурами, огромное значение придавал рефлекторным механизмам.

Попытки установить анатомический субстрат в мозгу для объяснения психологических и психопатологических понятий, игнорируя физиологические основы, создавали барьер между материальной основой и сознанием и приводили к психофизическому параллелизму. В действительности анатомо-психологические исследования могут привести к гипотезе сосуществования материи и сознания вместо подлинной материалистической теории единства материи и сознания при первичности материи и вторичности сознания. Такова порочная метододогическая основа всех попыток построения системы психологических и психопатологических понятий вне учения И. М. Сеченова и И. П. Павлова о высшей нервной деятельности.

Моя основная ошибка состоит в том, что я не осознал общетеоретического значения физиологического учения И. П. Павлова как естественно-научной основы марксистской психологии и психопатологии. Это привело к глубоко ошибочному положению, неоднократно приводившемуся в моих работах и в книге «Мозговая патология и психиатрия», о необходимости создания «собственной патофизиологии человеческого мозга» (стр. 9) и самостоятельной теории психиатрии. На протяжении многих лет исследования А. Г. Иванова-Смоленского мной расценивались неправильно, как механический перенос закономерностей высшей нервной деятельности животных в клинику нервных и психических болезней человека. Даже в обзоре 1947 г. «Советская психиатрия за 30 лет» я неправильно оценил физиологическое учение И. П. Павлова как одно из существующих направлений в советской психиатрии. В этой работе я отдельно упомянул теорию локализации; отмечая наиболее последовательных представителей учения И. П. Павлова в психиатрической клинике, я не отметил значения работ проф. А. Г. Иванова-Смоленского как наиболее последовательного борца за дальнейшее развитие павловского учения.

Нужно было признать, что экспериментальная физиология высшей нервной деятельности, так же как и клиническая физиология больного и здорового человека, созданы И. П. Павловым и его учениками. Только учение И. П. Павлова является единственно передовой теорией, последовательно вскрывающей диалектико-материалистическую сущность психической деятельности человека.

В учении И. П. Павлова о единстве организма и внешней среды, в рефлекторном принципе как отражательной деятельности, в учении об анализаторах и сигнальных системах марксистско-ленинская теория познания получает очень важные данные об ощущении и сознании, о превращении энергии внешнего раздражения в ощущение, в факт сознания.

В свете гениальных трудов товарища Сталина по языкознанию очень важное значение приобретает учение И. П. Павлова о взаимоотношении первой и второй сигнальной системы. Вторая сигнальная система — человеческое мышление, являющаяся высшей формой отражения человеком внешнего мира, тесно связана с деятельностью первой сигнальной системы и показывает «единство чувственного и рационального в нашем мышлении. Учение о второй сигнальной системе и ее взаимодействии с первой преодолевает разрыв между высшими и более элементарными психическими процессами, утверждает единство и взаимопроникновение аналитической и синтетической деятельности, единство чувственного и мыслительного, образного и словесного мышления. И. П. Павлов подверг уничтожающей критике идеалистическое учение о чистом, безобразном мышлении. Он показал, что в самом абстрактном мыслительном акте имеются следы чувственных образов, их кажущееся отсутствие основано на действии закона отрицательной индукции. Поэтому учение о чистом, безобразном мышлении является идеалистическим.

Положение И. П. Павлова об индукционных отношениях между второй и первой сигнальной системой раскрывает конкретные физиологические механизмы взаимоотношений чувственного и мыслительного, образа и понятия, — соотношение этих двух понятий столь важно для психологии и психопатологии.

Следует признать глубоко ошибочными наши положения, что «один физиологический метод сам по себе не может раскрыть интимные механизмы развития психопатологических синдромов», а также, что «замечательные опыты экспериментальной нейрофизиологии, блестяще раскрывающие общие закономерности, все же сами по себе не объясняют высших специфических форм мозговой деятельности». Это положение, очень близкое к тому, что выдвигал И. С. Бериташвили — открытый агностицизм и дуализм, закономерно связанный с дуалистическими психологическими понятиями, которыми мы пользовались. Деление психической деятельности на высший интеллект и автоматическую чувственно-интеллектуальную деятельность, приурочение их к определенным анатомическим структурам совершенно неправомерны.

Такое деление отрывает чувственное от рационального, высшее от низшего, не исходит из эволюционно-исторического принципа и неизбежно ведет к отрыву психологического от физиологического. В клинико-психопатологическом анализе это привело к отрыву мышления от речи, словесного мышления от образного, мыслительных процессов от сензорно-двигательных.

После работы товарища Сталина мы знаем, что отрыв мышления от речи — по существу проявление идеализма. Наши ошибочные положения, вытекающие из той же общей концепции отрыва организма от условий внешней среды, отсутствие анализа мозговых функций в тесной связи с непрерывно действующими внешними и внутренними раздражителями, отказ от рефлекторной теории осуществления высших психических функций, антиисторизм, или плоский эволюционизм, что одно и то же, привели к понятиям активности личности не как активное отношение к действительности, а как спонтанно действующих сил нервного процесса внутри организма. И это понятие о спонтанности и активности взято из арсенала идеалистической психологии.

Конечно, это глубоко ошибочно, и я признаю, что и понятие активности, и понятие спонтанности нервной деятельности у меня неправильно истолкованы.

Наши идеологические ошибки сказались и в организационном отношении. Будучи главным психиатром до 1949 г. и научным руководителем Института психиатрии, я не создал обстановки для внедрения идей И. П. Павлова в психиатрические учреждения, а своей пропагандой идей психоморфологизма препятствовал возможности использования павловского учения в психиатрии. Надо признать, что и на съездах, и на заседаниях общества не было создано атмосферы критики и самокритики; скорее была тенденция к взаимному прощению, к взаимному либеральному отношению. Чем это вызвано? Я думаю, что забвением принципа партийности в науке.

К очень серьезным ошибкам относятся мои антипавловские позиции в исследованиях по проблеме локализации.

В практической работе по топической диагностике мозговых поражений я не исходил из учения И. П. Павлова о динамической локализации функций в коре больших полушарий. Подобно тому как психоморфологический метод теснейшим образом связан с учением об узкой неизменной локализации, павловское учение о динамической локализации является составной частью учения о высшей нервной деятельности.

Вместо того чтобы решительно стать на позиции павловской концепции корковой локализации, я пытался дополнить старое, отжившее свой век учение о локализации гипотезами о динамических факторах в патологии.

[Перед нами стоит задача заново начать опытную работу, заново создать патофизиологию высшей нервной деятельности] 37.

Наша задача заключается в том, чтобы окончательно освободиться от груза метафизических порочных концепций и принять участие в поступательном ходе развития павловской психиатрии.





H. M. Вяземский

Институт нейрохирургии имени академика Н. Н. Бурденко Академии медицинских наук СССР

В течение многих лет я работал под руководством проф. А. С. Шмарьяна л поэтому с большим интересом ожидал его публичного отклика на решения павловской сессии. Я предполагал, что он даст развернутую критику своих идеологических и методологических ошибок, сумеет дать им острую политическую оценку.

Однако выступление А. С. Шмарьяна, помещенное в журнале «Невропатология и психиатрия» № 4 за 1951 г., совершенно меня не удовлетворило. Его статья «Критика моих ошибок» не содержала смелой, исчерпывающей самокритики и по сути дела носила характер оправдывания и замазывания своих ошибок.

Выступление А. С. Шмарьяна на настоящем заседании является некоторым шагом вперед. Он признал правильность обвинения его в психофизическом параллелизме и в активной борьбе против перестройки психиатрии на основах павловского учения. Однако и теперь его самокритика не была полной и исчерпывающей. А. С. Шмарьян не вскрыл порочного направления своей научной работы, не дал острой политической оценки тому ущербу, который психоморфологическое направление нанесло советскому здравоохранению. В заключение он сказал, что его задачей является разработка новой патофизиологии высшей нервной деятельности, хотя для всех ясно, что эта патофизиология уже создана.

А. С. Шмарьян явно недоучитывал наличие огромного сходства основных законов нервной деятельности животных и человека. Он полагал, что один физиологический метод сам по себе не может раскрыть интимные механизмы развития психопатологических симптомов и что «достижения экспериментальной нейрофизиологии не объясняют высших специфических человеческих форм мозговой деятельности». Этому утверждению противоречат слова И. П. Павлова, что «...временная нервная связь есть универсальнейшее физиологическое явление в животном мире и в нас самих. А вместе с тем оно же и психическое...» 1.

Конечно, в процессе развития животного мира высшая нервная деятельность принимала все более и более сложный характер. Трудовая деятельность человека и развитие у него речи привели, по словам И. П. Павлова, к чрезвычайной прибавке к механизмам его нервной деятельности — к возникновению второй сигнальной системы, деятельность которой тесно связана с речью и, в полном соответствии с гениальными работам и И. В. Сталина по языкознанию, допускает развитие специфически человеческого отвлеченного мышления. «Однако не подлежит сомнению, — писал И. П. Павлов, — что основные законы, установленные в работе первой сигнальной системы должны также управлять и второй, потому что эта работа все той же нервной ткани» 1. Отсюда становится ясным, что именно павловское учение является единственной истинно научной основой психиатрии.

«Мозговая патология» — ярко выраженное идеалистическое течение.

Учение И. П. Павлова о высшей нервной деятельности создало естественно-научную основу материалистической психологии, исходящую из неразрывного единства физиологического и психического. Патоморфологическое направление, игнорируя учение И. П. Павлова о высшей нервной деятельности, тем самым исключает основное, центральное звено, которое осуществляет неразрывное единство психического и физиологического. Психоморфологическое направление приходит к сопоставлению двух рядов явлений: с одной стороны, психических, а с другой — морфологических, которые непосредственно между собой не могут быть связаны. Такие механистические попытки, безусловно, являются дуалистическими, покоящимися на принципах психофизического параллелизма.

Нужно прямо признать, что перенос идеалистического психоморфологического направления на нашу отечественную почву является результатом низкопоклонства перед зарубежной реакционной наукой.

Попытки перестроить психиатрию на основе клинико-анатомических параллелей уже неоднократно предпринимались иностранными учеными. Широко известны исследования немецких психиатров-механистов — Мейнерта, Вернике, Клейста, Петцля.

А. Г. Иванов-Смоленский в своем докладе указал, что если во времена Мейнерта, Вернике, когда физиология высших отделов нервной системы не была разработана, попытки их перестроить психиатрию с помощью психоморфологии могли быть в какой-то степени понятны, то появление психоморфологических работ в 1920—1930 гг., игнорирующих павловскую физиологию и патофизиологию головного мозга, не может быть объяснено иначе, как наличием у немецких авторов шовинистических и антисоветских тенденций.

А. С. Шмарьян не дал глубокого критического анализа работ Клейста и Петцля, не показал их неправильных философских позиций и пренебрежения вопросами приоритета русских ученых. Он не указал, что основным дефектом работ психоморфологического направления является умышленная недооценка русской физиологии, что приводит к философски ошибочным идеалистическим взглядам и свидетельствует о враждебном отношении к передовой русской науке.

А. С. Шмарьян не смог подняться до необходимого идейно-политического уровня критики, не мог изжить ошибочные представления Клейста и Петцля и оказался в плену реакционных идей «мозговой патологии».

Оценивая прошлое, следует признать, что пропаганда «мозговой патологии» отрицательно отразилась на некоторых сторонах советского здравоохранения. Во-первых, потому, что многие психиатры, уходя со столбовой павловской дороги, становились на порочный путь исследований и тем задерживали успешное развитие советской психиатрии. Во-вторых, потому, что некритическое увлечение «мозговой патологией» приводило к излишнему стремлению выделить у больного какой-либо «локальный» психопатологический синдром и побуждало слишком широко ставить диагноз очаговых заболеваний головного мозга. Неоправданная диагностика грубоорганических поражений способствовала появлению у врача терапевтического нигилизма, травмировала больного, создавая представление о неизлечимости болезни, и часто вызывала мысль о якобы единственно возможном хирургическом методе лечения. Такое грубоморфологическое мышление нашло свое наиболее яркое выражение в лоботомии. Между тем у ряда больных имелись функциональные заболевания, при которых огромную помощь могли оказать консервативные методы лечения и, в частности, психотерапия.

Со времени объединенной сессии прошло достаточно времени, чтобы осознать основные идеологические и методологические ошибки психоморфологического направления. Поэтому упорство А. С. Шмарьяна в утверждении своих ошибочных позиций, отсутствие с его стороны смелой и исчерпывающей самокритики показывает, что здесь речь идет не о научных заблуждениях, а о глубоко порочном мировоззрении, являющемся в условиях социалистического общества пережитком капитализма.

Естественно, что, работая вместе с А. С. Шмарьяном, я полностью несу ответственность за его идеологические и методологические ошибки. Я не смог критически оценить порочность психоморфологического направления и вскрыть его антипав-ловекую идеалистическую сущность. Только павловская сессия дала мне возможность понять порочность того пути, на котором я стоял. Сессия помогла мне понять ряд неверных, упрощенческих объяснений патогенеза психических расстройств, которые я допустил в своих работах. Так, например, я писал, что параноидный синдром при опухолях головного мозга обычно наблюдается при поражении основания лобных и височных долей. Между тем И. П. Павлов, как известно, полагал, что

«...в основании бреда лежат два физиологических явления — патологическая инертность и ультрапарадоксальная фаза, то существующие врозь, то выступающие рядом, то сменяющие одно другое»38. Следовательно, развитие бредовых идей определяется не локализацией очага, а наличием соответствующих нейродинамических расстройств.

Я должен также указать на имевшееся у меня некритическое отношение к работам акад. Л. А. Орбели об адаптационно-трофическом влиянии вегетативной нервной системы, которые, как указывалось в решениях объединенной сессии, проводились без учета ведущей роли коры. В своей статье об изменении психики после резекции мозжечка я переоценивал роль мозжечкового поражения и не выдвигал на первый план патогенетическое значение имевшейся у этих больных неполноценности больших полушарий в связи с гидроцефалией или перенесенными в прошлом заболеваниями. Причиной всех этих ошибок являлась порочная направленность мышления, которая была вскрыта в докладе А. Г. Иванова-Смоленского. Основная причина допущенных мной методологических ошибок заключалась в том, что в патогенезе психических расстройств я не отводил ведущего места нарушениям течения и взаимодействия высших нервных процессов, а пытался уложить психопатологический синдром на патологоанатомический субстрат. Совершенно неправомерной была моя попытка как-то примирить психоморфологическое направление и павловское учение, которая была мною сделана в статье «Учение И. П. Павлова и нейрохирургическая клиника», опубликованной в журнале «Невропатология и психиатрия» в 1949 г. Такая попытка была совершенно недопустимой, так как могла создать только путаницу, поскольку материализм никогда нельзя сочетать с идеализмом.

А. Г. Иванов-Смоленский в своем докладе на сессии говорил, что клиницисты очень мало используют данные, полученные И. П. Павловым и его учениками при изучении патологических изменений высшей нервной деятельности, вызванных экспериментальным повреждением мозга. Это полностью относится и ко мне. Работая все время по изучению психических расстройств после операции на головном мозгу, я почти совершенно не использовал экспериментального материала, который помог бы мне с полной научной достоверностью провести патофизиологический анализ наблюдаемых в послеоперационном периоде клинических явлений. Это потребовало от меня коренной переделки диссертации, над чем я сейчас и работаю.

Выводы, полученные павловской школой на основании экспериментальных данных, полностью согласуются с наблюдениями послеоперационного периода в нейрохирургической клинике.

Три стадии, выделенные А. Г. Ивановым-Смоленским при обобщении работ павловской школы по изучению изменений высшей нервной системы, легко поддаются сопоставлению с клиническими фазами, которые наблюдаются после операций, сопровождающихся тяжелым повреждением мозговой ткани, например, при удалении внутримозговых опухолей и резекциях долей головного мозга.

Уже одно сопоставление дает возможность высказать ряд интересных предположений о патофизиологической основе расстройств сознания и амнестического синдрома, наблюдающихся в послеоперационном периоде. Нашей текущей задачей является доказать правильность этих предположений с помощью объективных методов изучения высшей нервной деятельности.

Вторая наша задача заключается в изучении нейродинамических нарушений, лежащих в основе изменений психики при опухолях гипофиза. Первые, еще робкие попытки исследовать объективным методом условнорефлекторную деятельность у этих больных показывают, что у них часто имеется нарушение тонуса корковой деятельности, сопровождающееся развитием сонливости. Эти исследования имеют важное практическое значение для борьбы с патологическим сном, который в некоторых случаях развивается у этих больных и может приводить к смертельным исходам.

Первые шаги по внедрению объективного исследования высшей нервной деятельности в повседневную клиническую практику трудны. Мы перестраиваемся очень медленно. Однако широкие перспективы научных исследований вдохновляют нас отдать все силы на выполнение задач, поставленных объединенной сессией Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР перед научными работниками.





С. В. Крайц

Первый Московский ордена Ленина медицинский институт

Развитие психиатрии на основе учения И. П. Павлова требует коренного пересмотра некоторых основных положений, которые казались безупречно правильными и с течением времени превратились в догмы. Мы, психиатры, не отдавали себе отчета в том, что эти положения по существу имеют ненаучное, идеалистическое содержание. Именно поэтому приходится обращаться к довольно отдаленному прошлому.

Уже более 100 лет назад был провозглашен тезис: «душевные болезни — болезни мозга». Это имело немалое значение для развития психопатологии. Изучение анатомии мозга, его тончайшего строения, функций, питания, кровоснабжения стало в центре внимания.

Одновременно непрерывно накапливались клинические наблюдения, описание симптомов психозов, их течения, изменений и исхода.

Однако все больше обогащавшийся фактический материал никогда не был, да и не мог быть научно синтезирован, так как идеалистическая философия связывала, ограничивала мысль и усилия естествоиспытателей, физиологов, врачей.

«...ход естествознания заметно приостанавливается перед высшим отделом мозга»1, — писал И. П. Павлов. Психология, лишенная физиологической почвы, оказалась плохой помощницей психиатрии.

Мозг отделяли от психики, хотя факты свидетельствовали об их связи.

Существовавшее положение с предельной ясностью выразил еще И. М. Сеченов. На первых страницах своих знаменитых «Рефлексов головного мозга» И. М. Сеченов вводит читателя в важнейшие философские и естественно-научные подробности этой проблемы. Он пишет: «...вряд ли есть уже теперь люди,...», которые бы отрицали, что деятельность мозга и психическая жизнь связаны и далее: «Разница в воззрениях школ на предмет лишь та, что одни, принимая мозг за орган души, отделяют по существу последнюю от первого, другие же говорят, что душа по своей сущности есть продукт деятельности мозга» 39.

Эти слова И. М. Сеченова не устарели. Они и теперь направлены против тех, кто в психопатологии, как и в психологии, отделяет проявления психоза от патологии мозга.

Едва ли до последнего времени было достаточно ясно, что известное положение «душевные болезни — болезни мозга» до сих пор в «мозговой патологии» имеет дуалистический смысл.

Нетрудно указать философские и теоретические истоки этого направления.

Кант считает, что человеческая психика имеет связь с мозгом, но отнюдь не является продуктом его функций. Связь психики и мозга, по его представлениям, непостижима, искать эту связь в опыте — бесплодная задача.

Мейнерт рассматривает положения Канта об априорных формах сознания как философскую предпосылку психиатрии, а в целлюлярной патологии Вирхова находит ее (психиатрии) естественно-научную основу. Клинической картине психоза должны соответствовать анатомические изменения «клеточной территории», или ассоциативных волокон, или нарушения питания и кровообращения мозга. Но познать происхождение психических явлений в норме и патологии невозможно. Оставалось только одно: собрать как можно больше патологоанатомических и клинических фактов и проследить их параллельное сосуществование. Так учил Кант, так думал Вирхов. Психическое рассматривается как особая сущность, а о мозге психиатр знает главным образом то, что осталось на секционном столе патологоанатома.

Отсутствие ясного представления о рефлекторной деятельности мозга и действительном соотношении мозга и психики становилось все большим препятствием для развития психиатрии. Несомненно, все положительное, что имеется в клинической психиатрии, было достигнуто вопреки указанным метафизическим предпосылкам.

Вместе с тем возникли исключительные трудности в решении ряда вопросов и, в частности, в составлении классификации психозов. Патологоанатомический анализ обнаружил свою несостоятельность. За рубежом распространилось скептическое мнение, что классифицировать психозы — все равно, что переливать мутную воду из одного сосуда в другой: вода от этого прозрачной не станет. Нужно отказаться от нозологической диагностики вообще.

Значение изучения мозга и его патологии для психиатрии после многих исследований его структур, а также отдельных функций превратилось в «мифологию мозга». Этот термин, принадлежащий Нисслю, означает признание бесполезности огромного затраченного труда, а по существу невозможность использования полученных ценных данных на основе ложной метафизической теории.

Мы не будем заниматься сейчас критическим анализом работ Мейнерта или Вернике и их роли в развитии психиатрии. Скажем только, что гениальные открытия И. М. Сеченова и И. П. Павлова, деятельность выдающихся отечественных психиатров, начиная с С. С. Корсакова, неустанная работа многих советских психиатров ясно обозначили совершенно новые пути развития теории и практики психиатрии. Однако уверенное движение по этим путям предполагает решительное устранение влияний идеалистических, антинаучных взглядов в нашей науке и прежде всего психоморфологизма, «мозговой патологии», «теории интеграции». «Мозговая патология» А. С. Шмарьяна и «теория интеграции» М. О. Гуревича, представляющие мало замаскированные воспроизведения взглядов Клейста, Шерринг-тона и др., находятся в прямом противоречии с учением И. П. Павлова и с достижениями отечественной психиатрии. Они препятствовали переходу психиатрии на подлинно научные пути развития.

Три пресловутых принципа А. С. Шмарьяна:    локальный, общемозговой, общепатогенетический, весьма не новы; по существу это единый принцип локализации сложных психических явлений в определенных областях мозга.

А. С. Шмарьян делает вид, что высказывается против «узкого локализационизма», выдвигая, кроме локального, обще-мозговой фактор. Но разве до А. С. Шмарьяна этот фактор отвергался? Нет, его признавали, признавал его и Клейст. А. С. Шмарьян говорит, что игнорировались «закономерности общей патологии». И это неверно. Уже давно не отвергаются, попросту говоря, многочисленные телесные причины происхождения психозов сосудистых, токсических, инфекционных. Это обычные факты, и на них основана постановка диагноза в клинике.

Однако все это вместе взятое не дает еще права говорить, что психиатрия обладала последовательно-материалистической теорией, поскольку не применялась настоящая физиология мозга в павловском понимании.

Развивая идеи И. П. Павлова, А. Г. Иванов-Смоленский говорит: «Задача взаимодействия между морфологией и физиологией мозга заключается, как нам кажется, не только в том, чтобы установить физиологические особенности различных цитоархитектонических полей, а также в том, чтобы показать морфологическую основу тех, хотя бы основных закономерностей движения и взаимодействия корковых процессов, которые были описаны И. П. Павловым, что было бы весьма существенно для патофизиологии высших отделов нервной системы».

Соблюдение этих требований дает возможность правильно подойти к оценке значения локальных и общемозговых расстройств для патофизиологического обоснования клинической психиатрии.

А. С. Шмарьян собирал материал для своих построений в нейрохирургической практике.

Нейрохирурги правы, когда они хотят локализовать опухоли. Надо кратчайшим путем и точно направить хирургический инструмент.

Нейрохирург хочет знать, где разрастается патологическая ткань или абсцесс. А. С. Шмарьян полагает, что он одновременно узнает, где образуется патологическое мышление с его тончайшими оттенками.

На протяжении нескольких сотен страниц своей монографии А. С. Шмарьян с пафосом описывает множество схематических сочетаний из некоторого количества понятий о «локальных общепатогенетических и общемозговых факторах».

Как будто все очень «научно», однако метод рассуждения прост: растущая в одном месте опухоль нарушает не только центр, в котором она находится, но и другой, на который оказывает давление, или возникает возбуждение, передающееся в другой центр, или нарушается кровообращение, что расстраивает работу ряда центров, и т. д. на протяжении 400 страниц.

Следует опросить автора, что же происходит в этих центрах, в этих областях мозга? Какова сущность их деятельности? Почему при их анатомическом нарушении возникают определенные психопатологические синдромы? Почему при поражении определенной системы возникает тот, а не другой вид слабоумия? И самый главный вопрос: какое же значение имеют перечисленные мозговые структуры для динамики нервных процессов?

Это трудные для ответа вопросы, но задача нашей науки в том и состоит, чтобы отвечать на них. Существо же «мозговой патологии» и том, чтобы никогда и ничего не отвечать. Вопросы эти трудны потому, что в течение многих десятилетий собирали и регистрировали клинические и психопатологические факты, с одной стороны, анатомические и отдельные физиологические функции мозга — с другой; группировали, описывали, сопоставляли, но не имели ни малейшего представления, как их сочетать.

В статье1, которая должна была быть самокритичной, А. С. Шмарьян ведет изложение в своем обычном стиле. Он готов разбирать ряд весьма сложных вопросов, решение которых, по его мнению, намечено И. П. Павловым, но и он, А. С. Шмарьян, занимался изучением этих вопросов, хотя и не совсем правильно. Говорит он и о том, что Клейста критиковал недостаточно, что допустил «известный эклектизм» и т. д. Однако в статье не сказано самого главного, что «мозговая патология» в целом и в деталях враждебна материализму, враждебна учению о высшей нервной деятельности и традициям отечественной психиатрии. Статья А. С. Шмарьяна — не самокритика, а дальнейшая пропаганда «мозговой патологии».

М. О. Гуревич в своем учебнике также рассматривает проблему локализации с точки зрения сопоставления «анатомических и клинических данных» вне учета того, какое значение имеют мозговые структуры для течения нервных процессов.

А. С. Шмарьян локализует психические явления в определенных областях мозга, М. О. Гуревич — в синапсах клеток. В первом случае нужен микроскопический препарат мозга, во втором — макроскопический; расхождению в синапсах соответствует разорванность мышления. Синапсы превращаются в своеобразную «материю мышления».

«Теория интеграции» была подвергнута настоящей критике лишь А. Г. Ивановым-Смоленским на объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР. Считаю себя обязанным признать, что я не сумел достаточно критически отнестись к содержанию учебника психиатрии

М. О. Гуревича, протестовать против его печатания, проявил объективистское отношение к этому важному вопросу.

К «теории интеграции» приходится возвращаться потому, что эта «теория» приводится в учебнике, которым студенты до сих пор пользуются, а также потому, что противопоставления условного рефлекса и временных связей, сформулированные М. О. Гуревичем, допускаются некоторыми авторами и теперь и обсуждаются на страницах печати.

М. О. Гуревич считал возможным утверждать в своем докладе на съезде невропатологов и психиатров в 1948 г., что И. П. Павлов сам не придавал учению об условных рефлексах большого значения, что временные связи, условные рефлексы и ассоциации — различные понятия, что временные связи не что иное, как соединение и разъединение клеток в синапсах. Последнее и есть «универсальная форма связи», которую предлагает принять М. О. Гуревич как основу психопатологии.

Можно лишь удивляться тому, как профессор на научном съезде мог так неправильно, произвольно излагать взгляды великого физиолога, выбрасывая самое существенное из его учения и приписывая ему то, чего у него нет.

Можно ли только незнанием и неосведомленностью объяснять такую манеру изложения? Несомненно, нет. Это вызвано лишь желанием оградить себя от малейшей критики. Так оно и было: никто не указал на прямое и, можно сказать, даже нелепое извращение взглядов Павлова — ни в оргкомитете перед съездом, ни на самом съезде.

Отсутствие свободы мнений и критики в Обществе невропатологов и психиатров благоприятствовало пропаганде ложных идеалистических теорий.

Не нужно обладать большой эрудицией, чтобы знать, какое значение — философское и естественно-научное — придавал И. П. Павлов рефлекторной и условнорефлекторной деятельности мозга, что об этом он постоянно говорил в своих статьях, докладах, выступлениях.

На протяжении многих лет во всех работах И. П. Павлова повторяется, что условный рефлекс — центральное, главное в учении о высшей нервной деятельности, что временная связь в этом смысле и есть условный рефлекс, а условный рефлекс есть то, что психологи называют ассоциацией. Однако М. О. Гуревич на съезде невропатологов и психиатров в 1948 г. утверждал, что это различные веши. Более того, М. О. Гуревич считает, что «принцип временных связей, который слишком долго заслонялся понятием условных рефлексов».

М. О. Гуревич полагает, что предложенный им «универсальный принцип нервных связей» (соединение клеток в синапсах) «приложим ко всей нервной системе снизу доверху, ко всем ее отделам и механизмам, низшим и высшим, нервным и психическим — в норме и патологии».

Кому не известно, что в природе, в организме, в нервной системе все взаимно связано и клетки также связаны одна с другой? Задача науки в том и состоит, чтобы раскрывать общие и особые закономерности бесчисленных связей; одни связи объясняют одно, другие — другое. Величайшая заслуга И. П. Павлова заключается в том, что он открыл такую форму физиологической связи в деятельности мозга, которая, будучи процессом физиологическим, в то же время представляет собой элементарное психическое явление — ассоциацию. Это и есть условный рефлекс. При соединении же или разъединении клеточных элементов в синапсах переход к явлениям психическим невозможен. М. О. Гуревич говорит, что такого рода соединения и разъединения происходят во всей нервной системе сверху донизу, следовательно, и в спинном мозгу, который никогда не считался «седалищем» мысли.

Всем ясно, что «теория мозговой патологии» и «теория интеграции», направленные против учения И. П. Павлова, в то же время снижали, обесценивали лучшие достижения отечественной психиатрии — принцип гуманизма, требование целостного понимания человека, человеческой личности и по существу препятствовали дальнейшему использованию клинических наблюдений. И теперь, год спустя после павловской сессии, М. О. Гуревич не смог дать ясной критики своих ошибок.

Учение И. П. Павлова дает научное обоснование достижениям клиники, дает ей правильную теорию, помогающую успешному развитию. Советские психиатры выполняли и выполняют огромную работу по оказанию помощи психически больным. Недопустимо преуменьшать значение этой поистине героической деятельности советских психиатров. Однако лженаучные теории снижали ценность этой деятельности. Вместо ясных, живых клинических понятий предлагались мертвые, запутанные схемы, подменяющие настоящее знание ложно-научной терминологией. Советские психиатры, каждый день решающие сложнейшие практические вопросы лечения, экспертизы, трудоустройства психически больных, всегда были выше «ученых» представителей «мозговой патологии».

Развитие психиатрии на основе учения И. П. Павлова предполагает всемерное улучшение клинического мастерства, выполнение всех требований советского здравоохранения, действительно глубокое понимание больного, постоянную заботу о нем.

Ощущается огромная потребность в новом учебнике психиатрии для врачей и студентов, который должен быть создан в кратчайший срок в строгом соответствии с учением И. П. Павлова и нашими клиническими знаниями.

В нем необходимо по-новому изложить общую психопатологию, которая всегда отставала от опыта клиники и была самым слабым отделом клинической психиатрии.

Как и 100 лет назад, кантианские психологические противопоставления мышления, чувства, воли, психофизический параллелизм «мозговой патологии» и «теория интеграции» — все это переносилось и в учение о психических заболеваниях.

Мне кажется, что уже в самое ближайшее время должна быть написана книга, содержащая последовательно материалистическое учение о психике. Для этого у нас есть все необходимое: ясные и четкие положения марксистского философского материализма и физиологические исследования И. М. Сеченова и И. П. Павлова. Почти 100 лет отечественная физиология разрабатывала материалистическое учение о психике в противоположность идеализму, метафизике и агностицизму зарубежных физиологов, психологов, психиатров. И до сих пор так мало сделано для систематического изложения этого богатства отечественной науки.

Наконец, весьма важно обеспечить в среде психиатров творческую 'борьбу мнений и свободу критики, чтобы никогда не могла возникнуть вновь группа «непогрешимых» руководителей, которая, обезопасив себя от всякой возможности критики, стала всеми мерами противодействовать внедрению учения великого И. П. Павлова в психиатрию и невропатологию.





Л. П. Лобова

Центральный институт психиатрии Министерства здравоохранения РСФСР

Значение учения И. П. Павлова состоит в том, что он является не только великим естествоиспытателем, но и выдающимся мыслителем-материалистом, обобщения которого подтверждают и обосновывают положения марксистско-ленинской философии. Поэтому построить советскую медицину на основе павловской физиологии — значит вооружить наши медицинские кадры новым мощным оружием и вместе с тем значительно продвинуться по пути дальнейшего познания физиологических закономерностей человеческого организма.

Отсюда понятно, почему была предъявлена такая высокая большевистская требовательность к тем психиатрам, которые пытались извращать, ревизовать и игнорировать учение И. П. Павлова. Борьба за внедрение физиологического учения И. П. Павлова в советскую психиатрию — это борьба за материалистическую марксистскую идеологию в психиатрии против идеализма и механистического эклектизма.

Особенно серьезной критике в области психиатрии подверглась группа руководящих работников психиатрии (А. С. Шмарьян, М. О. Гуревич, Р. Я. Голант, Г. Е. Сухарева, М. Я. Серейский, В. А. Гиляровский и др.). А. С. Шмарьян относится к наиболее последовательным представителям психоморфологического направления. Пропагандируя свою теорию, он этим объективно умалял значение учения И. П. Павлова для психиатрии. Он считал, что только «мозговая патология» кладет начало материалистической теории психиатрии, и этим вбивал клин между марксизмом и учением Павлова. Эта порочная концепция привела к не менее порочному методу лечения — лоботомии.

Само психоморфологическое направление эклектично, а эклектика, как известно, всегда приводит в болото идеализма и механицизма. В основе психоморфологического направления лежит ряд теоретических положений, большая часть которых некритично заимствована из арсенала зарубежных буржуазных теоретиков-психиатров. Причиной этого является тот особенный профессорский квази-объективизм и определенная бесстрастность, которой страдали некоторые наши руководящие советские психиатры, в частности, и проф. А. С. Шмарьян, отдававший при оценке той или иной концепции известную дань заслугам зарубежных психиатров, в частности, Клейсту, Петцлю и др., а также старым традициям немецкой психиатрии. А. С. Шмарьян незаметно для себя критиковал Клей-ста, как говорил товарищ Жданов, прежде всего как союзника по профессии, а затем уже как противника. Наличие беззубого объективизма по существу всегда означает отход от последовательной партийности в науке.

Длительному отходу от последовательно материалистических позиций в советской психиатрии способствовало отсутствие большевистской критики и самокритики, отсутствие творческих дискуссий в наших научных обществах, которые собирались редко, работали вяло, без боевого духа и большевистских темпов. На заседаниях общества больше курили фимиам друг другу, чем критически вскрывали недостатки в работе.

Я была старшим научным сотрудником клиники, которой руководил проф. А. С. Шмарьян. В нашем клиническом коллективе также не было большевистской критики и самокритики. Мы слишком увлекались основными положениями психоморфологического направления, страдали недопустимым для большевиков зазнайством и поэтому не замечали своих порочных антипавловских позиций в психиатрии. После объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, посвященной физиологическому учению Павлова, в печати и на заседаниях общества психиатров был высказан ряд критических замечаний по моему адресу. С критикой своих ошибок я выступала на конференции Института психиатрии, на заседаниях Общества невропатологов и психиатров, написала письмо в газету «Медицинский работник», где вскрывала свои ошибки. Однако все эти выступления я сейчас считаю недостаточными, так как я не сразу полностью осознала все свои ошибки, свои ошибочные положения в психиатрии, свои антипавлозские взгляды. К самой критике я также вначале относилась неправильно, считая ее порой очень субъективной и надуманной. И только постепенно под влиянием изучения трудов И. П. Павлова и его учеников я осознала принципиальную неправильность ряда своих положений в психиатрии, которых я длительно придерживалась и которые пропагандировала.

Я длительное время была убеждена в том, что психоморфологическое направление является марксистской теорией в психиатрии. Я защищала это направление, искренне думая, что значение архитектоники мозга, а также некоторый опыт в изучении клиники закрытых и открытых ранений и органических психозов дают мне возможность и право делать определенные выводы относительно возникновения психопатологических синдромов.

Каждый понимает, как важна критика своих ошибок, так как только таким путем можно по-настоящему творчески работать. Более того, критика требует не только признания своих ошибок, но и установления определенных путей для их преодоления, понимания причин, вызвавших эти ошибки. Когда критикуешь свои ошибки, когда просматриваешь путь своей научной работы, видишь основные истоки этих ошибок.

Нужно прямо сознаться, что я недостаточно знала учение И. П. Павлова и поэтому была далека от реализации его идей. Мне в этом особенно тяжело признаваться, поскольку я была долгое время работником теоретического фронта.

Я была глуха и к критике проф. А. Г. Иванова-Смоленского, который много лет назад беседовал со мной, когда я, будучи еще аспирантом, вместе с проф. В. А. Гиляровским была у него в психиатрической клинике в Ленинграде. Я не знала павловской физиологии, считала, что А. Г. Иванов-Смоленский трактует ряд вопросов в области психопатологии механистически.

Во время дискуссии о путях развития психиатрии в 1937 г. в статье, написанной совместно с В. А. Гиляровским и А. С. Шмарьяном, мы также намечали пути развития психиатрии, но не в связи с павловской теорией. В дальнейшем я, к сожалению, не встречалась в течение всех последующих 14 лет с А. Г. Ивановым-Смоленским.

Моя очень большая ошибка состоит в том, что я, длительное время редактируя газету «Медицинский работник», не пропагандировала там повседневно идей И. П. Павлова. Но я должна сказать, что мне А. Г. Иванов-Смоленский не помогал в этом отношении. Надо отметить, что никогда не было, чтобы я отказала кому-либо или не способствовала печатанию какой-нибудь статьи в области пропаганды идей. И. П. Павлова.

Наоборот, в последний год был опубликован ряд статей в защиту идей И. П. Павлова. В частности, статья проф. Вацуро против И. С. Бериташвили, который извращал учение И. П. Павлова. Скажу, что признание своей вины, которую я вполне искренне хочу исправить всей своей дальнейшей работой, стоит мне очень большого труда. Именно при кардинальной перестройке всей моей научно-исследовательской работы мне предстоит много поработать над пересмотром теоретических позиций своей докторской диссертации.

Я многие годы работала над проблемами травматических нарушений при осложненных огнестрельных ранениях мозга в позднем и отдаленном периоде их течения и разрабатывала ее с анатомо-морфологических позиций без должного учета физиологических нейродинамических нарушений, согласно учению И. П. Павлова.

Разрабатывая клинические наблюдения, главное внимание в патогенезе психических нарушений уделяла локализации процесса, качеству воспалительных изменений, темпу его течения. Я признавала, конечно, и значение общемозговых нарушений, но изучением этих общемозговых нарушений не занималась, а больше признавала их декларативно и в оценке механизма действия в развитии тех или иных психопатологических синдромов. Во всех случаях на первое место по значению ставила локальные поражения мозга.

При оценке механизмов действия в возникновении травматических психозов я не придавала решающего значения нейродинамическим корковым процессам. Мы признавали ряд факторов, лежащих в основе возникновения психозов при травме огнестрельной и закрытой, но все это не создавало стройной теории и давало по существу эклектические построения в объяснении патогенеза психотических состояний при травмах мозга. Такое объяснение не могло, конечно, решить кардинальный вопрос о том, почему же так редко встречаются истинные психотические состояния при огнестрельных ранениях мозга в позднем периоде их течения, несмотря на то, что в этих случаях часто имеется грубое поражение мозговой ткани и длительно текущий воспалительный процесс.

Решающую роль в возникновении психотических состояний при травматических поражениях мозга имеет, видимо, тип нервной системы, функциональное состояние коры мозга с особыми изменениями нейродинамических процессов, именно процессов торможения и возбуждения, нарушения взаимоотношений первой и второй сигнальной системы.

Только исходя из павловской теории нервизма, можно подойти к пониманию механизмов патогенеза психозов при огнестрельных ранениях мозга. Учет и единство патоморфологических и нейродинамических закономерностей должны быть всегда ведущими при вскрытии механизма патогенеза психических нарушений при огнестрельных ранениях.

Ошибочными были наши представления и о психопатологических картинах при травматической эпилепсии. Мы пытались объяснить их, исходя только из стойких анатомических, деструктивных нарушений, совершенно не учитывая при этом нейродинамичеекую сущность процесса, взаимоотношения процессов троможения и возбуждения в эпилептогенной зоне коры, а также во всем мозгу. В сущности этот очаг возбуждения может возникать не только в месте рубца или кисты, но и по механизму условного рефлекса. Этого анализа нейродинамического процесса при травматической эпилепсии не было в наших работах, посвященных проблемам травмы мозга.

Особенно непростительны мои ошибки в области теории психиатрии, поскольку я всегда считала своим долгом как научного работника-коммуниста со всей страстностью и непримиримостью вести острую борьбу со всеми врагами материализма. Задача моей дальнейшей работы — наверстать упущенное, глубоко познать теорию И. П. Павлова и разрабатывать на этих основах насущные проблемы советской психиатрии.

Теперь я хочу коротко остановиться на тех задачах, которые стоят перед советскими психатрами. Важнейшая задача, которую мы должны решить, — это внедрение физиологической теории И. П. Павлова и дальнейшее творческое развитие его идей в психиатрии.

В связи с этим нужно решить ряд идеологических, организационных и научных вопросов. Все они тесно связаны между собой и имеют единую цель — способствовать овладению широкими массами психиатров физиологической теорией И. П. Павлова и дальнейшему творческому развитию его идей в психиатрии. В решение этих задач необходимо включиться работникам кафедр психиатрии и научно-исследовательских институтов. Они должны прежде всего помочь широкой массе практических врачей и психиатров понять с позиций павловского учения патофизиологические закономерности, лежащие в основе психических заболеваний. Выезды в психиатрические больницы, лекции, консультации, семинары по изучению физиологии высшей нервной деятельности должны стать почетной задачей всех научных и практических работников в их работе по освоению учения И. П. Павлова.

Вторая задача — это создание нового учебника по психиатрии. Написать учебник по психиатрии на принципах павловской физиологии не под силу одному человеку. К этому необходимо привлечь широкий круг авторов, среди которых должны быть психиатры, физиологи и патофизиологи. Объединенными усилиями представителей различных специальностей, до сих пор недостаточно связанных между собой, несомненно, удастся добиться наиболее плодотворных результатов.

Перестройка практической психиатрии на павловских принципах потребует больших капитальных вложений в строительство новых корпусов больниц, пересмотра всего лечебного процесса, режима в психиатрических стационарах, широкого внедрения трудотерапии, психотерапии, создания тишины, покоя, щадящего режима для психически больного.

Перестройка научно-исследовательской работы в институтах психиатрии и на кафедрах вузов требует создания особого типа научного работника-клинициста, хорошо владеющего павловскими физиологическими методиками, ибо павловский метод в клинике является клинико-лабораторным. До сих пор научные работники-клиницисты занимались главным образом ведением больных, но не владели лабораторными методами и учение Павлова привлекали только для объяснения тех или других состояний у больного.

Наши ошибки в области психиатрии свидетельствуют о том, что мы еще недостаточно овладели теорией марксизма-ленинизма и что у нас имеются еще остатки буржуазной идеологии. Это сказывается в том, что мы многое еще изучаем абстрактно и в конкретных условиях своей специальности не всегда соблюдаем основное правило марксизма — глубокую партийность в науке. Нужно смелее развивать теорию советской психиатрии, основанную на материалистических идеях И. П. Павлова. Допустить застой в теории психиатрии — значит засушить нашу науку, лишить ее самой ценной черты — способности к развитию. Поэтому вопрос о развитии критики и самокритики в Обществе психиатров и невропатологов является для нас вопросом огромной жизненной важности. Здесь не должно быть лиц, оберегаемых от критики, хотя бы эти лица занимали сейчас ведущее место в области психиатрии.

Самокритика — могучее оружие, подлинная движущая сила нашего развития. Нужно смелее развивать теорию, клинические и экспериментальные исследования в области психиатрии. В последнее время мы слышали мало докладов на эти темы в Московском обществе психиатров и невропатологов, мало статей могли прочитать в нашем специальном журнале. Многие авторы, даже соискатели ученых степеней, решили сейчас устремиться в прошлое, заняться спокойной и менее ответственной исторической темой. Историю, конечно, нужно изучать, но это не значит, что следует избегать актуальных проблем современной психиатрии; необходимо ставить их смелее.

Мы еще до сих пор не приступили к разработке проблем мышления и речи и не пересмотрели в этом отношении своих ошибочных позиций в связи с работой товарища Сталина о марксизме в языкознании.

Нам необходимо наверстать упущенное. Творческое развитие павловского наследства должно объединить всех нас. Мы должны со всей непримиримостью относиться ко всяким попыткам извращения или недооценки теории великого русского физиолога И. П. Павлова.

Современная буржуазная наука снабжает американо-английских империалистов новыми аргументациями против марксизма. Они тянут науку в болото поповщины и фидеизма. Я хочу закончить свое выступление словами товарища Жданова: «Все силы мракобесия и реакции поставлены ныне на службу борьбы против марксизма. Вновь вытащены на свет и приняты на вооружение буржуазной философии, служанки атомно-долларовой демократии, истрепанные доспехи мракобесия и поповщины. Ватикан и расистская теория; оголтелый национализм и обветшалая идеалистическая философия, продажная желтая пресса и растленное буржуазное искусство»40.

Задачи, стоящие перед нами, советскими учеными, заключаются в том, чтобы успешно строить нашу советскую прогрессивную науку, бороться за мир и демократию во всем мире.



Д. Е. Мелехов

Центральный институт психиатрии Министерства здравоохранения РСФСР

Причина ошибок многих сотрудников Центрального института психиатрии Министерства здравоохранения РСФСР и лично моих коренится в недостаточной теоретической вооруженности и бдительности к чуждым нам зарубежным влияниям. Мы не сумели своевременно распознать и разоблачить буржуазные идеалистические истоки «теории мозговой патологии», которая пропагандировалась как подлинно материалистическая теория; мы не сознавали ее вреда для советской психиатрии и в той или иной степени отражали в своих работах психоморфологические концепции. Подготовка кадров проводилась односторонне, они воспитывались идеологически неправильно, изучали больных с точки зрения мозговой локализации в духе Клейста и Петцля, не приобретали навыков всестороннего клинического анализа.

Непосредственную ответственность за положение кадров врачей-психиатров, кроме проф. А. С. Шмарьяна, бывшего главным психиатром Министерства здравоохранения СССР, несут А. Б. Александровский, Г. Г. Каранович, П. Б. Посвянский и Л. П. Лобова. Л. П. Лобова и А. Б. Александровский еще в период своей работы в ВИЭМ активно боролись вместе с А. С. Шмарьяном против перестройки психиатрии на основе учения И. П. Павлова, а затем А. Б. Александровский, будучи начальником лечебно-профилактического управления Министерства здравоохранения СССР, организационно обеспечивал развитие и укрепление психоморфологического направления. Г. Г. Каранович, занимая пост начальника отдела психиатрической помощи Министерства здравоохранения РСФСР, не обеспечил своевременной подготовки кадров врачей-психиатров, мирился с тем, что Центральный институт психиатрии РСФСР под руководством П. Б. Посвянского способствовал развитию психоморфологического течения, направив на это основные силы и средства в ущерб разработке вопросов, существенно важных для периферийных больниц. Л. П. Лобова в этом отношении разделяет ответственность с А. С. Шмарьяном, так как она не только не сигнализировала о неблагополучии с кадрами психиатров и не разоблачала порочного направления научной работы института, но и сама занималась пропагандой психоморфологического направления.

К сожалению, Л. П. Лобова не дала критической оценки этой стороны своей работы, хотя ее выступление на данном совещании представляет значительный шаг вперед по сравнению со всеми предыдущими выступлениями.

Перед организаторами психиатрической помощи и руководителями институтов и клиник стоит важная задача — ликвидировать создавшееся положение с подготовкой кадров. Прежде всего необходимо добиться систематического планового направления окончивших вузы на работу в психиатрические больницы, а также расширения клинической ординатуры и аспирантуры по психиатрии с обязательным выделением психиатров на места клинических ординаторов.

Порочная система воспитания кадров отразилась и на работе Центрального института психиатрии Министерства здравоохранения РСФСР. В частности, это видно из истории борьбы с психоморфологическим направлением в коллективе института, развернувшейся в течение последних 15 месяцев.

Общеизвестно, что Центральный институт психиатрии Министерства здравоохранения РСФСР с начала войны являлся основной базой разработки теоретических основ психоморфологического направления и порочного метода хирургического лечения психически больных лобной лейкотомией.

Известно также, что руководство института в течение полугода после объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР ничего не предпринимало для решительной перестройки работы института, прикрываясь формальным признанием учения И. П. Павлова.

Только работа специальной комиссии, назначенной Министерством здравоохранения СССР, авторитетное слово газеты «Медицинский работник» в декабре 1950 г. и последующие решения советских и партийных органов помогли институту вступить на путь решительной перестройки своей работы.

Однако и после этого ближайшие ученики и сотрудники А. С. Шмарьяна продолжали борьбу за старые позиции.

Разумеется, перестройка психиатрии на основе учения И. П. Павлова и необходимость овладения методом физиологического исследования и физиологического мышления признавались всеми, но правильное отношение к критике и подлинно самокритическая оценка своего прошлого пути давались многим с ‘большими трудностями.

Л. П. Лобова дольше всех защищала ошибочные теоретические положения А. С. Шмарьяна о недостаточности закономерностей высшей нервной деятельности, установленных И. П. Павловым, для физиологического объяснения явлений психической жизни человека и, в частности, психопатологических явлений. У многих долго господствовало примиренческое отношение к своим ошибкам, стремление их сгладить, всячески уменьшить их значение.

До сих пор недооценивается вред, причиненный советской психиатрии представителями психоморфологического направления и, наоборот, подчеркивается польза проведенных ими работ, огромная ценность клинического материала, якобы содержащегося в этих работах, и т. д.

С большим трудом осознается порочность конструктивно-схематического мышления в психиатрии.

Весьма характерно происходило в Центральном институте психиатрии Министерства здравоохранения РСФСР обсуждение вопроса о лейкотомии. Некоторые товарищи (проф. М. А. Гольденберг, Ю. Б. Розинский) долго защищали полезность этого метода, хотя и при ограниченных показаниях. Другие считали, что, поскольку применение лейкотомии в СССР запрещено приказом министра здравоохранения СССР, вопрос должен считаться исчерпанным, к нему можно не возвращаться и свою прежнюю работу в этом направлении не оценивать.

Несмотря на решения двух конференций института, на которых обсуждались постановления сессии и статья в «Медицинском работнике», несмотря на решения бюро партийной организации, которые обязывали сотрудников и учеников А. С. Шмарьяна выступить в печати и рассказать медицинской общественности о своем отношении к прежним ошибкам, этого не делалось. Только после нового напоминания «Медицинского работника» в июне 1951 г. (статья В. М. Пахомова) товарищи решились ответить.

Нужно прямо сказать, что серьезные ошибки института в прошлом и чрезвычайно медленная перестройка ряда товарищей, стремление их сохранить старое привели к тому, что под сомнение была поставлена даже целесообразность существования института, а психиатрическая помощь в РСФСР оказалась под угрозой потери своего ведущего научно-методического центра.

Принципиальная и острая критика работы института со стороны газеты «Медицинский работник», а затем журнала «Невропатология и психиатрия» оказала Центральному институту психиатрии Министерства здравоохранения РСФСР большую помощь в преодолении прежних ошибок и в мобилизации коллектива на развертывание критики и самокритики.

В настоящее время институт находится в периоде решительной перестройки своей научной и научно-практической работы.

Организационно эта перестройка выразилась в пересмотре структуры института, в ликвидации психо-хирургического отделения, в расширении и укреплении лаборатории патофизиологии высшей нервной деятельности. В лаборатории применяется методика условно-сосудистых рефлексов, электроэнцефалография и вводится рече-двигательная методика по А. Г. Иванову-Смоленскому. Для исследования экспериментальной гипертонии и экспериментальных травм у животных используется двигательная и секреторная методика.

Одновременно с расширением основной лаборатории развертываются небольшие лаборатории во всех отделениях института для разработки клинических тем на основе учения И. П. Павлова и, кроме того, экспериментальные лаборатории для проведения экспериментов на животных.

Расширяется работа организационно-методического отдела, основные сотрудники института привлекаются к разработке вопросов по организации психиатрической помощи и максимальному приближению работы к нуждам и запросам психоневрологических учреждений.

Особое внимание уделяется сближению клиницистов и патофизиологов, работающих над актуальными проблемами психиатрии: проводятся совместные обсуждения больных клиницистами и физиологами на клинико-физиологических конференциях, организованы семинары и курс лекций по патофизиологии высшей нервной деятельности, охватывающие всех научных сотрудников института и врачей больницы.

Научный план института пересмотрен с точки зрения приближения к требованиям практики и обеспечения комплексной разработки клиницистами и физиологами возможно большего количества тем.

Результаты работы получат отражение в ряде заканчиваемых в 1951 г. исследований, которые ведутся физиологами совместно с клиницистами по диференцированному изучению высшей нервной деятельности у больных с разными стадиями течения гипертонической болезни и с разными стадиями течения посттравматических заболеваний головного мозга.





С. В. Kypaшoв

Центральный институт усовершенствования врачей

В предстоящей работе по реализации идей И. П. Павлова в психиатрии вопросы подготовки, воспитания и правильной расстановки кадров имеют решающее значение.

Каково же положение с кадрами врачей-психиатров в стране? За последние 10 лет число врачей-психиатров увеличилось на 25%. Небезинтересно, что общее число врачей в стране за этот период выросло на 80%.

Невольно возникает вопрос, достаточно ли тех мер, которые принимает Министерство здравоохранения СССР и психиатрическая общественность, для пополнения кадров психиатров в стране. Нам кажется, этих мер недостаточно. Состояние-психиатрической помощи и, в частности, внебольничной, непосредственно прямо зависит от наличия квалифицированных-кадров врачей-психиатров. Только этим можно объяснить отсутствие законченной организации внебольничной помощи психоневрологическим больным даже в таких крупных городах, как Ленинград, Киев, Свердловск, Куйбышев и др. Ответственность за подготовку квалифицированных кадров врачей-психиатров, помимо министерств союзных республик, несут руководители кафедр психиатрии медицинских институтов и институтов усовершенствования врачей. В 1951/52 г. в медицинских институтах через субординатуру (студенты VI курса) для работы в психиатрических учреждениях подготовку проходит число врачей, явно недостаточное для обеспечения психиатрической помощи. Вызывает недоумение, почему подготовку субординаторов по психиатрии поручили Самаркандскому и Новосибирскому медицинским институтам, которые не располагают достаточно оснащенными базами и квалифицированными кадрами. Только курьезами планирования можно объяснить, что субординатура по психиатрии запланирована в профильном санитарно-гигиеническом медицинском институте Ленинграда.

Совершенно неудовлетворительно обстоит с подготовкой врачей-психиатров через ординатуру. Ничтожно малое число их по сравнению с потребностью подготовлялось обычно в институтах, где руководителями были проф. В. А. Гиляровский, проф. А. С. Шмарьян, проф. М. О. Гуревич, проф. Р. Я. Голант; другие же клиники, как правило, ординаторов готовили мало.

В институтах усовершенствования врачей в 1951 г. по плану намечено подготовить 171 врача по циклу специализации и 92 врачей по циклу усовершенствования.

Необходимо указать, что из пяти кафедр психиатрии в институтах усовершенствования врачей две кафедры — харьковская и казанская — не имеют постоянных руководителей в течение многих лет.

Во всей работе по подготовке врачей-психиатров отсутствует целенаправленность. Кроме того, темпы специализации и усовершенствования врачей ни в какой степени не могут удовлетворить запросы практической психиатрии.

Присутствующим известно, что свыше 60% врачей-психиат-ров работает в пяти крупнейших центрах страны и лишь 40% врачей находятся в остальной части Советского Союза. Таково состояние подготовки и расстановки психиатров.

Для того чтобы преодолеть отставание в подготовке врачей-психиатров, воспитать их в духе павловского учения, вооружить передовой марксистско-ленинской методологией, необходимо просить Министерство здравоохранения СССР от имени сессии провести следующие мероприятия.

1.    Значительно увеличить число направляемых в психиатрические клиники врачей, кончающих медицинские институты для прохождения субординатуры. Выделить для этого наиболее подготовленные кафедры психиатрии медицинских институтов. Особое внимание обратить на формирование мировоззрения молодых врачей-психиатров с позиций павловской передовой физиологии.

2.    Предусмотреть в плане 1952 г. выделение значительно большего числа врачей в ординатуру по психиатрии на соответствующих кафедрах.

3.    Пересмотреть порядок прохождения специализации и усовершенствования врачей-психиатров с таким расчетом, чтобы каждый молодой врач в течение первых полутора лет своей работы по психиатрии имел возможность пройти первичную подготовку на курсах специализации в институтах усовершенствования врачей, а стажированные врачи по истечении 5 лет получали командировку на усовершенствование.

4.    Провести аттестацию врачей-психиатров, обратив особое внимание на создание резерва для выдвижения на работу главных врачей психиатрических больниц, их заместителей по медицинской части и заведующих отделениями.

5.    Создать авторский коллектив для подготовки к изданию в кратчайший срок нового руководства по психиатрии для врачей. Без такого руководства трудно проводить подготовку кадров.

Наконец, необходимо всемерно оживить деятельность филиалов Всесоюзного общества невропатологов и психиатров, широко привлекая к участию в работе всех врачей-психиатров и невропатологов.

Каково положение с научно-исследовательскими кадрами?

В настоящее время среди психиатров имеется 81 доктор медицинских наук и 174 кандидата медицинских наук, которые работают в научно-исследовательских учреждениях и вузах. Из них 32 доктора наук, 98 кандидатов наук и 100 врачей-психиатров без ученых степеней работают в научно-исследовательских учреждениях, не считая докторов и кандидатов других специальностей, работающих совместно с психиатрами. Казалось бы, что страна располагает достаточно большим коллективом высококвалифицированных научных работников, которые при правильном использовании и умелом руководстве могли бы сделать очень многое для решения насущных вопросов психиатрии.

Возникает вопрос: почему наши научно-исследовательские институты за последние годы не дали фундаментальных научных работ? Мне кажется, это зависит от нескольких причин. Во-первых, в стране отсутствует единый организационный центр, который отвечал бы за планирование научно-исследовательской работы в институтах психиатрии и требовал бы ответственности от исполнителей по тому или иному разделу научного исследования.

По существу эту функцию должен выполнять Институт психиатрии Министерства здравоохранения СССР (В. А. Гиляровский) и проблемная комиссия Ученого медицинского совета, его психиатрический отдел, который также возглавляется В. А. Гиляровским.

Как видно из выступлений на данном совещании, эта обязанность оказалась не по силам В. А. Гиляровскому и руководимому им институту. Надо сказать, что и сам институт за 6 лет своего существования мало чем обогатил практическую психиатрию.

Институт психиатрии Министерства здравоохранения СССР не выполнил и второй своей задачи — координации научно-исследовательской работы в республиканских институтах, в результате чего в работе последних имел место самотек, бесцельная затрата средств и сил.

Я уже не говорю о Центральном институте психиатрии Министерства здравоохранения РСФСР: всем известна его печальная слава и вред, нанесенный практической психиатрии.

В этих двух институтах сосредоточены основные научно-исследовательские кадры по психиатрии и, как следует из всего сказанного, они работали с весьма малым эффектом. Не лучше обстоит и на Украине.

Некогда мощный Психоневрологический институт в Харькове за последние годы растерял свои кадры и утратил свое былое значение в психиатрии. Совсем недавно ликвидирован Психоневрологический институт в Киеве. Не знаю, было ли об этом известно Министерству здравоохранения СССР. Вместо него был создан Институт нейрохирургии. Все мы признаем необходимость развития нейрохирургии, но я думаю, этого не следует делать за счет невропатологии и психиатрии. Можно сожалеть, что такие крупные специалисты, как проф. В. П. Протопопов, Б. Н. Маньковский и др., не выступили в защиту научно-исследовательского украинского центра.

Вряд ли Одесский институт психоневрологии может заполнить ту брешь, которая образовалась в результате ликвидации Киевского психоневрологического института.

Таким образом, и в УССР научно-исследовательские психиатрические кадры значительно поредели, а расстановка их такова, что они не могут дать нужного эффекта в работе.

Я не останавливаюсь на других научно-исследовательских институтах.

С целью урегулирования этого вопроса следует провести следующие мероприятия.

1.    В Москве необходимо, как нам кажется, объединить два научно-исследовательских института психиатрии в один мощный психоневрологический институт, сделав его организационно-методическим центром психоневрологической помощи в стране.

2.    Просить президиум Академии медицинских наук СССР создать специальную базу для экспериментальной работы в области психиатрии.

3.    Укрепить Ленинградский институт, возложив на него функции союзного института по руководству психиатрической помощью.

4.    Настоятельно просить Министерство здравоохранения СССР восстановить Киевский психоневрологический институт.

Все это следует провести одновременно, перестраивая работу научно-исследовательских учреждений на основе учения Павлова, привлекая для этого молодые научно-исследовательские кадры.

В медицинских вузах СССР работают 47 профессоров-психиатров, 30 доцентов и 84 ассистента; из них 50% не имеют ученой степени кандидата медицинских наук. Свыше 10 кафедр психиатрии в настоящее время не имеет руководителя. Подобного положения не было на протяжении многих лет. Объясняется это тем, что ведущие профессоры-психиатры забывают свою священную обязанность — готовить кадры, готовить смену. Все мы хорошо помним, что клиника I Медицинского института в Москве во времена С. С. Корсакова,

В. П. Сербского и П. Б. Ганнушкина была центром по подготовке профессорско-преподавательских кадров. Чем же объяснить, что за последние 13 лет заведывания кафедрой М. О. Гуревич не подготовил ни одного профессора из своих учеников? Нам кажется, это объясняется крайним равнодушием к будущему нашей науки и к своим собственным научным исследованиям.

Подобное же положение с подготовкой кадров и у В. А. Гиляровского. Правда, один из учеников его, проф. А. И. Винокурова, заведует кафедрой в Днепропетровске.

Я не сомневаюсь в том, что психиатрическая общественность окажет всемерную помощь Министерству здравоохранения СССР в укомплектовании кафедр психиатрии с тем, чтобы обеспечить преподавание в медицинских институтах. Как известно из доклада по психиатрии, учебные планы и программы по психиатрии страдают многими недостатками:    количество часов, отводимых на психиатрию, из года в год сокращается, а в стоматологических институтах, которые перешли на пятилетний срок обучения, учебным планом предусматривается 24 лекционных часа и ни одного часа практических занятий.

Для того чтобы изжить существующие недостатки в подготовке профессорско-преподавательского состава кафедр психиатрии по освоению ими основ учения И. П. Павлова применительно к задачам психиатрии, необходимо просить Министерство здравоохранения СССР в ближайшее время созвать специальное совещание руководителей кафедр психиатрии. На совещании обсудить содержание и объем преподавания психиатрии, причем к совещанию приурочить специальный декадник с постановкой наиболее актуальных вопросов психиатрии. Необходимо провести также специальный месячник для ассистентов и доцентов медицинских институтов по вопросам применения учения И. П. Павлова в психиатрии, разработать специальные методические указания по преподаванию психиатрии.

Критический пересмотр основ психиатрии, проводимый в последние годы, заставляет нас лишний раз обратить внимание на идеологическую работу среди наших кадров, и в первую очередь среди научно-педагогических кадров.

Эта работа должна вестись в следующих направлениях. Прежде всего мы должны изо дня в день, используя все формы работы, совершенствовать знания наших специалистов в области марксистско-ленинской философии. Скольких бы ошибок избежали наши научные кадры, насколько полезнее была их деятельность, если бы мы эту работу начали раньше и в более широком плане!

Далее необходимо систематически работать с врачебными кадрами над освоением учения И. П. Павлова.

Наконец, нам, психиатрам, больше, чем кому бы то ни было, нужна принципиальная большевистская критика.

Несколько слов об отставании научной работы в области организации психиатрической помощи. Известно, что каждому новому этапу развития науки соответствуют новые организационные формы. История отечественной психиатрии лишний раз убеждает нас в этом. Известно и то, что в отличие от западноевропейских догматиков и схоластиков лучшие представители нашей отечественной науки — И. М. Балинский, А. У. Фрезе, С. С. Корсаков, П. Б. Ганнушкин, Т. И. Юдин — свою академическую работу сочетали с повседневной организационно-практической деятельностью. Начиная от первой монографии А. У. Фрезе об устройстве домов умалишенных до блестящих работ С. С. Корсакова о постельном режиме и Т. И. Юдина о больницах для свежезаболевших больных, работ, которые не утратили своего значения и в настоящее время, отечественная психиатрия внесла большой вклад в науку, используя новые формы организации лечения душевнобольных.

Я не говорю уже о большой научной работе, которая была проведена в области организации психиатрической помощи такими практическими деятелями психиатрии, несомненно, прогрессивными для своего времени, как М. Т. Литвинов, В. И. Яковенко, К. Ф. Евграфов, П. П. Кащенко, Н. Я. Смелов и многие другие. Они вопросы организации психиатрической помощи подняли на уровень больших научных проблем, которыми по праву гордится отечественная психиатрия.

В настоящее время медицина, и, в частности, психиатрия, переживает переломный этап в своем развитии. Этот новый этап требует новых форм организации психиатрической помощи, внутреннего распорядка в психиатрических учреждениях.

Как известно, И. П. Павлов неоднократно возвращался к этому вопросу, работая в психиатрической клинике. Было бы неправильно сегодня, намечая принципиальные положения, которые будут положены в основу предстоящей работы, забывать об этом важном разделе научного исследования. Необходимо критически пересмотреть, быть может, заново разработать систему наиболее совершенных форм медицинского обслуживания психических больных. Здесь открывается широкое поле деятельности для практических врачей, а это в свою очередь поможет нам значительно улучшить постановку психиатрической помощи в стране.

Чтобы успешно осуществить все решения данной сессии, следует просить Министерство здравоохранения СССР создать специальный психоневрологический совет при Министерстве здравоохранения СССР, на который возложить предварительное рассмотрение планов подготовки и расстановки кадров, научно-исследовательской работы, рекомендаций в издательской работе, рассмотрение и апробацию лечебных методик. Мне представляется это необходимым для быстрейшей ликвидации отставания психиатрической помощи.

Можно не сомневаться в том, что психиатры Советского Союза сделают все необходимое, чтобы преодолеть это отставание и поднять психиатрическую помощь на уровень задач нашей великой эпохи.





В. П. Протопопов

Киевский институт усовершенствования врачей

Товарищи! Пленум Всесоюзного общества невропатологов, и психиатров совместно с расширенным Президиумом Академии медицинских наук СССР собрался для обсуждения актуальных вопросов внедрения учения И. П. Павлова в теорию и практику невропатологии и психиатрии.

Как в докладах, так и в выступлениях были ясно показаны те ошибочные позиции по ряду важнейших вопросов, которые тормозили развитие павловского учения и рациональную перестройку психиатрии и невропатологии на основе этого учения.

Уже после объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР наметились первые сдвиги в сторону действительного проникновения учения И. П. Павлова в психиатрию и невропатологию, а после настоящего совещания можно быть уверенным, что внедрение павловского учения в наши дисциплины еще больше усилится и будут изжиты все те помехи, которые мешали этому.

С большим удовлетворением следует отметить, что в докладах и выступлениях были указаны не только те помехи, которые можно отнести к вопросам теоретического характера, но и те, которые следует отнести к нашей практической деятельности, к деятельности врачей-практиков.

Внедрение учения И. П. Павлова в психиатрию прежде всего требует перестройки психиатрической мысли на основе этого учения. Не в меньшей степени это относится и к нашей деятельности у постели больного.

Здесь сразу же возникает существенный вопрос, который поднимали некоторые товарищи: насколько наши психиатрические больницы, где должна проводиться лечебная работа на основе павловского учения, приспособлены к тому, чтобы эта работа имела успех и органически была бы увязана с учением И. П. Павлова?

На этот вопрос приходится ответить. В ряде случаев мы не имеем таких условий в больнице, которые отвечали бы основным принципам павловского учения о высшей нервной деятельности и вытекающей из него необходимости создания условий для проводимой терапии, для более благоприятного протекания болезненного процесса.

Подавляющее большинство наших больниц, доставшихся нам от царской России и создавшихся в период призренчества, не могут с этой течки зрения ни в какой мере нас удовлетворить.

Прежде всего их мало по количеству. Хотя в Советском Союзе заболеваемость психическими болезнями неизмеримо ниже, чем в капиталистических странах, и не только не увеличивается, но скорее падает, все же потребность в стационарном лечении больше, чем ее могут удовлетворить имеющиеся больницы. Кроме того, больницы в большинстве случаев устроены так, что размещение больных по принципу охранительной терапии при острых заболеваниях встречает исключительные трудности.

Говоря об охранительной терапии, я подразумеваю под этим не только сонную терапию, для которой есть возможность в каждой больнице, а имею в виду все те условия, в которых находится больной. Эти условия сводятся к тому, что весь уклад больницы и режим должны быть таковы, чтобы ничто не могло добавочно травмировать больного, чтобы его центральная нервная система была защищена от излишнего напряжения и эти щадящие условия способствовали бы укреплению и восстановлению работоспособности нервной системы. Такие условия — это тот необходимый фон, на котором должна развертываться сонная терапия, инсулиновая терапия и т. д. Этот фон подобен той асептике, которая является обязательной предпосылкой хирургической операции.

Все эти условия целиком основываются на учении И. П. Павлова об охранительном торможении. Исходя из этого учения, уже более 20 лет назад я предлагал выводить свежезаболевших больных из больших шумных палат в отделения, состоящие из небольших одно-двухкоечных палат, изолированных от шума и лишнего движения, где соблюдалась бы полная тишина и больным предоставлялся бы полный покой. В 1932 г. такое отделение было мною организовано в клинике Медицинского института в Харькове. Я его назвал сепаратором в отличие от изоляторов, в которые в прежнее время помещались беспокойные больные. В сепараторе же помещались спокойные больные, особенно те, у которых наблюдалось гипноидное состояние.

В 1934 г. на Всеукраинском съезде невропатологов и психиатров в докладе «К вопросу об организации терапии психозов» и на Всесоюзном съезде в 1936 г. в докладе «Принципы и методы охранительной терапии» я, развивая эту идею, указывал, что одно пребывание свежих больных шизофреников, аментивных и реактивных, способствовало благоприятному течению заболевания и подтверждало этим слова Павлова, которые были приведены и докладчиком: «...надо ждать очень значительного увеличения процента выздоровления, если к физиологическому покою посредством торможения присоединить нарочитый внешний покой таких больных, а не содержать их среди беспрерывных и сильных раздражений окружающей обстановки, среди других более или менее беспокойных больных»41.

В этом же сепараторе и проводилась главным образом сонная терапия как лечебная мера, а не как борьба с возбуждением. К сожалению, эти мои предложения и начинания не нашли должной поддержки у .ведущих психиатров и нашли отражение только в ряде больниц и клиник Украины.

Мало того, докладчики, выдвигая эти же предложения, не только не помянули добрым словом эти мои начинания, а даже утверждают, что с 1930 г. я отошел от работы по внедрению учения И. П. Павлова в психиатрию.

Я не знаю, на основании чего докладчики считают возможным утверждать это. Объективные факты говорят другое, как до 1930 г., так и по настоящее время я всеми способами, на сколько мне позволяет возможность, провожу работу по внедрению учения И. П. Павлова в психиатрию, о чем свидетельствует то, что в клиниках как в Киеве, так и в Харькове, где я был профессором, всегда существовала лаборатория высшей нервной деятельности. В Харькове в 1932 г. я организовал при Украинском психоневрологическом институте большой отдел патологии и физиологии высшей нервной деятельности, которым и заведывал до Великой Отечественной войны.

Сейчас в Киевском институте усовершенствования врачей мной организована самостоятельная кафедра высшей нервной деятельности, возглавляемая моими учениками.

Поэтому мне не очень приятно было слышать такой отзыв о моей деятельности.

Дело, однако, не в этом, важно на нашем столь авторитетном совещании со всей остротой поставить вопрос о перестройке нашей психиатрической помощи, улучшения ее.

Для всех стала очевидной необходимость перестраивать психиатрию на основе учения И. П. Павлова и поэтому вопрос о больничных условиях для больного приобретает особенно важное значение.

Необходимо во что бы то ни стало ликвидировать раньше всего скученность, которая мешает, делает невозможным проведение всего того, о чем я говорил.

Раньше всего надо устроить больных хроников. У нас на Украине в наших лечебницах не менее 50% больных хроников, которые совершенно не дают возможности рационально разместить остро больных. Для того чтобы их устроить необходима постройка колоний, а кроме того, надо приступить к созданию новых лечебных учреждений, в устройстве которых должно быть предусмотрено все то, что может помочь наилучшему протеканию болезненного процесса и проведению терапии на основе учения И. П. Павлова.

Докладчики, заявляя, что будто бы я отошел давно от работы по внедрению учения И. П. Павлова в психиатрию, еще добавляют, что и мои исследования, касающиеся физиологии высшей нервной деятельности, проводимые в течение 20 лет на животных в условиях естественного эксперимента, также обозначают отход от павловского учения. Они утверждают, что в этих исследованиях я допускаю существование у животных каких-то спонтанно действующих сил, о чем можно судить по терминологии, которая имеется в этих работах.

Должен сказать, что применяемая мной терминология совсем не доказывает, что я допускаю у животных какие-то спонтанно действующие силы.

Эта терминология применялась мной только для обозначения определенных, объективно наблюдаемых явлений в эксперименте.

Имеется раздражитель — я его называю «стимулом».

Имеется препятствие — я обозначаю термином «преграда».

Наблюдается разрушительная агрессивная реакция у животных — я называю ее «преодоления». Я не знаю, что в этих терминах идеалистического. А то мы можем, боясь слов и придавая терминологии магическое значение, дойти до больших курьезов. Я помню, как 20 лет назад один неумелый поклонник объективизма писал: «организм, именуемый Декартом» вместо того, чтобы просто сказать «Декарт».

Мне кажется, что эти нападения на терминологию напрасны потому, что нужно обратить внимание не на нее, а на самую суть работы. И, мне кажется, я нисколько не отхожу от истины, утверждая, что, изучая поведение животного в естественном эксперименте, я категорически доказывал полный детерминизм каждого действия животного и решительно возражал против тех, которые считают, что действия животных в этой ситуации представляют какой-то хаотический набор «проб и ошибок».

Ничего хаотического в природе нет, все детерминировано. А если я говорил «спонтанная деятельность», то не потому, что допускал существование спонтанных сил, а надо же как-то отличать и в словах разное поведение животных. Вот животное стоит в станке, в лямках — это одна форма деятельности, а здесь животное бегает на свободе и, видя пищу, стремится ее достать — это другая деятельность. Почему же надо называть одним словом и то, и другое?

Термин «спонтанная деятельность» я и применил для обозначения этой деятельности животных в естественном эксперименте, но никак не для обозначения каких-то спонтанных сил.

Но я не настаиваю на обязательности этой терминологии и не возражаю против замены ее другой, более адекватной, которую мне предложат.

Но обратимся к самой сути исследования.

Все наши работы на обезьянах, собаках были проведены по тем же трем пунктам, которые составляли план исследований И. П. Павлова по условным рефлексам; они известны всем.

1) изучение необходимых условий, при которых образуется условный рефлекс;

2)    установление нервнофизиологических основ условных рефлексов;

3)    изучение тех особенностей, которые отличают эти условные рефлексы от других рефлексов.

Точно так же при изучении высшей нервной деятельности животных в естественном эксперименте мы поставили эти же три вопроса.

Какие же мы сделали основные выводы в результате всех многолетних исследований?

Основной вывод сводился к тому, что и более сложная деятельность животного, наблюдаемая не в станке, а в условиях естественного эксперимента, может и должна исследоваться объективными методами и вполне подчиняется закономерностям условнорефлекторной деятельности, установленным И. П. Павловым, что, по моему мнению, имеет большое значение, поскольку ряд зарубежных и отечественных авторов утверждал, что эти закономерности высшей нервной деятельности пригодны для собаки, находящейся в станке. Наши же исследования показывают, что эти закономерности наблюдаются в (поведении собаки и других животных и в естественных условиях.

Надо сказать, что эти выводы, мне кажется, не противоречат, а согласуются с учением И. П. Павлова, и сам И. П. Павлов, которому были известны наши работы и у которого я пользовался советом, никогда подобных упреков мне не высказывал.

Но, конечно, я не хочу утверждать (и в своих работах я это писал), что в наших трактовках изучаемых явлений все закончено и не подлежит изменениям. Я не хотел оставаться в роли человека, только констатирующего факты, и мне хотелось составить предположительную схему, и я ее составил. В этих работах и схеме есть что-то новое и здесь могут быть ошибки и, если мне кто-нибудь укажет их, я поблагодарю, а раз мнение докладчиков здесь прозвучало столь серьезно, я считаю своим обязательным долгом проанализировать весь свой экспериментальный материал и серьезно продумать то, что говорили докладчики.

Могу еще добавить, что те указания, которые были мне сделаны в Ученом совете при Президиуме Академии наук СССР по проблемам физиологического учения акад. И. П. Павлова в отношении неясности в применяемых мной формулировках при изучении физиологии навыков, мной полностью признаны и в текущих работах сделаны необходимые исправления.

Что касается ошибок, имеющихся в работах моего сотрудника А. Е. Хильченко по вопросу о центральном торможении, на что указал акад. К. М. Быков в статье, помещенной в газете «Правда» от 26 июля 1951 г., то эти указания мы считаем правильными и по этому поводу направлены в журнал «Врачебное дело» и «Медичный журнал» Академии наук УССР подробные статьи А. Е. Хильченко с признанием допущенных им ошибок.

Со своей стороны я попрошу, чтобы докладчики приняли и мои доводы, принимая во внимание то, что «...никакая наука не может развиваться и преуспевать без борьбы мнений, без свободы критики», как учит нас великий Сталин.

Я не буду больше останавливаться на тех упреках, которые мне были сделаны, но так как у меня имеется еще время, я хочу остановиться на некоторых вопросах.

Очень существенный вопрос, который здесь недостаточно подробно затрагивался, заключается в следующем.

Нет никакого сомнения в том, что психоз должен рассматриваться как патология высшей нервной деятельности, а изучение церебральной патофизиологии составляет первую задачу психиатрии; но ведь психоз есть в то же время заболевание не только мозга, а всего организма. Отсюда необходимость целостного изучения организма больного, всех его систем, всех процессов. Они должны быть ясными и при постановке диагноза, и при назначении терапии, и при изучении механизмов тех или иных терапевтических методов, которые мы применяем.

Докладчики не указали, что же сделано советскими психиатрами в этом отношении? Говорилось, что работа психиатров должна вестись в содружестве с физиологами, патофизиологами и фармакологами. Мне думается, что сами психиатры, наряду с этим, должны овладевать всеми методами, которые приняты при изучении соматики больных, — исследованиями крови, ликвора, сердечно-сосудистой системы, физиологической системы соединительной ткани и обменных процессов.

Все это должно проводиться в клиниках и крупных больницах и всеми этими методами должны владеть психиатры.

Можем ли мы считать нормальным, что психиатр не всегда может оценить формулу крови, не может ориентироваться в биохимических вопросах, что он стоит в тупике перед аппаратом Варбурга или ван Слайка?

Надо научить психиатра, грубо выражаясь, держать пробирку в руках. Дело это, конечно, не легкое. Оно требует работы, изучения, и вот я 20—30 лет учусь этому, вовлекаю и своих сотрудников, и это дает нам возможность ставить весьма сложные исследования по обмену веществ у душевнобольных.

Вот, может быть, эта сторона моей деятельности и вызывает разговоры о том, что я отошел от учения И. П. Павлова.

А я считаю, что мы должны изучать не только одну физиологию или патофизиологию высшей нервной деятельности как таковую. Мы должны изучать ее в связи с внутренней и внешней средой, и ряд исследований, которые у нас были проведены, показывают, что эти исследования дают много полезного для уяснения и характеристики того же гипноидного состояния у шизофреников, когда вы имеете хроническую гипоксию, а она связана с блокадой азотистыми токсинами ферментов, обусловливающих потребление мозгом кислорода.

Все это постигается в процессе исследования больного. Мы все больше и больше его охватываем. Пусть мы неправильно связываем пока одно звено с другим, но завтра мы все поставим на место и нам нужно продолжать эти исследования целостного организма.

Лечебные мероприятия — инсулинотерапия, сонная терапия, судорожная; разве мы ими владеем так, как владеет врач-терапевт, когда он при диабете назначает инсулин? Нет, конечно.

Следовательно, нам надо изучать механизм наших методов лечения во всем объеме, знать, на какие процессы, на какие системы они действуют. Разве это не обязанность того, кто занимается изучением высшей нервной деятельности? Конечно, обязанность.

Много внимания мы отдали инсулинотерапии, изучая ее действие, занимались также изучением судорожной терапии на животных и на людях и в отношении ее влияния на высшую нервную деятельность и на биохимические процессы, и на основании нашего изучения считаем судорожный метод пригодным лишь в узко ограниченных пределах.

Все это, несомненно, имеет большое значение и, мне кажется, должно входить в обязанность психиатра, того психиатра, который хочет изучать целостный организм, согласно физиологическому учению И. П. Павлова.

Если мы считаем справедливым, что исследование патологии высшей нервной деятельности должно проводиться самими психиатрами, а не физиологами, то и всеми другими методами исследования психиатры также должны владеть.

Если порок прежней психологии заключается в том, что психика изучалась в отрыве от материального субстрата, и тот же порок имеется и в психопатологии, которая развивалась вне церебральной патофизиологии, то мы, развивая церебральную патофизиологию, согласно учению И. П. Павлова, не должны допустить, чтобы она изучалась вне связи с процессами, протекающими во всем организме, имея, конечно, в виду, что кора головного мозга является главным регулятором всех жизненных процессов.

Изучая больного всесторонне, в связи с внутренней и внешней средой, мы, несомненно, достигнем полного успеха в диагностике и лечении, в изучении этиологии и патогенеза психозов и выправим большие несовершенства, существующие в нашей классификации психозов и нозологии.

Для всей этой сложной работы нам даны все условия и мы должны их оправдать.



И. З. Вельвовский

Психоневрологический институт, Харьков

Я являюсь сотрудником и представителем практического, рядового коллектива врачей-психоневрологов. В другом государстве, в другой стране, может быть, такое выступление практического врача на столь авторитетной трибуне перед столь авторитетным собранием было бы незакономерно, но такова логика нашей великой страны, что у нас, наоборот, незакономерным считается проведение высокого ученого собрания без голоса практики, без голоса низовых работников практической, в данном случае, медицины.

Вот почему я считаю свое выступление здесь неслучайным и правомерным. У меня есть ряд мыслей, по поводу которых я хотел бы не столько поделиться, сколько запросить мнение старших товарищей, руководителей нашей отечественной науки.

Вначале позволю себе коснуться некоторых практических вопросов, которые здесь были затронуты.

На настоящем совещании подверглось острой большевистской критике идеалистическое направление, господствовавшее у нас в неврологии и психиатрии.

Следует указать, что правление Всесоюзного общества невропатологов и психиатров, которое вместе с президиумом Академии медицинских наук СССР проводит настоящую сессию, также повинно в создавшемся положении.

Не знаю, как все, но даже я, член правления Всесоюзного общества, почти никогда не получал повесток, никогда не получал никаких поручений; никогда правление общества не запрашивало меня или других практических врачей, как внизу преломлялись эти неправильные идеи в области психоневрологии, а ведь эти неправильные идеи страшны не только тогда, когда они закованы в известных теоретических рамках. Они распространяются и на практическую работу, и мы, врачи-психоневрологи, часто используем в своей работе эти неправильные взгляды и «теории», которые имеют хождение не только среди невропатологов и психиатров, но и в общей медицине и даже в аппаратах здравоохранения, вплоть до аппарата Министерства здравоохранения СССР.

Я считаю, что в этом виноваты мы — наше общество психоневрологов. Мы все изучали и практически применяли психиатрию и неврологию в отрыве от физиологического учения И. П. Павлова, рассуждая, что психиатрия и неврология имеют только внутреннее значение, что эти дисциплины оторваны от всей медицины. На самом деле это не так: психиатрия и неврология — не такая специальность, как ото-ларингология, а специальность, которая приводит от великого мотора — павловского физиологического учения, приводные ремни ко всей практической медицине.

Наши же позиции, в отношении общей медицины ничтожны, и в этом вина общества психоневрологов, ибо оно замкнулось в себе. Даже обсуждение наших внутренних вопросов проводилось на заседании в Харькове без соответствующей критической оценки. Так, например, на одном из заседаний нам представили на обсуждение классификацию нервно-психических заболеваний. Я имел смелость выступить и указать, что классификация академична, не пригодна для практической работы, особенно в диспансере. И все-таки нам предложили эту явно непригодную академическую классификацию. В выступлении С. В. Курашова многое, что он говорил, — правильно. Но ведь он член правления Всесоюзного общества психоневрологов и бывший руководящий работник Министерства здравоохранения СССР, поэтому он должен нести ответственность за целый ряд недостатков. С. В. Курашов является учеником Т. И. Юдина и несет большую ответственность за неосуществление идей этого замечательного психиатра, учеником которого я считаю и себя, хотя я и невропатолог.

В чем же эта ответственность? Было ли в докладе сказано хотя бы одно слово о психоневрологическом диспансере? Все здесь говорят о больницах. А где нити к населению? Ведь психиатрия — это не только психиатрия, попадающая в рафинированном виде в больницы. Есть более близкая к жизни психиатрия, которую мы видим в диспансерах.

Министерство здравоохранения СССР сделало замечательный шаг: оно в своей реконструкции ликвидировало разрыв между психиатрией и неврологией. Психиатры и невропатологи должны быть объединены, если действительно мы хотим применять в нашей практической работе физиологическое учение И. П. Павлова.

В том, что этому не уделялось внимания обществом невропатологов и психиатров — в этом повинен отрыв общества от массы врачей-психоневрологов. Если бы нас чаще собирали, если бы нас слушали, этого бы не случилось.

Я считаю, что правление общества должно самокритично выступить и принять на себя вину, поскольку великое учение Павлова не доводилось в наших дисциплинах до практики.

Перехожу к вопросу, который меня непосредственно интересует. Присутствующим хорошо известно, что нам выпало счастье поставить и частично решить проблему обезболивания родов, и наш метод, получил более или менее широкое применение. Действительно, это дело стало народным, оно проводится широко, кроме аппарата Министерства здравоохранения СССР и соответствующих его органов, которые были обязаны контролировать приказ министра здравоохранения СССР по обезболиванию родов методом психопрофилактики, но которые этого не делали. Я сейчас объехал ряд городов и областей и видел, что еще нет подлинной реализации и проверки этого приказа.

Работая в области психопрофилактики, в области обезболивания родов, мы стояли на позиции, что родовой акт не является болезненным, что он относится к числу нормальных актов и как нормальный акт требует совершенно иных подходов при предупреждении болевых ощущений при нем.

Будучи врачом-практиком и стараясь внедрять учение И. П. Павлова, руководствуясь главным образом трудами И. П. Павлова и его учеников А. Г. Иванова-Смоленского и К. М. Быкова, я понимал, что боль не есть «родовая болезнь» и что патофизиологический механизм ее другой. Как блестяще показал А. Г. Иванов-Смоленский, закономерность родовой боли имеет совершенно другой характер.

Работы К. М. Быкова о влиянии и связи коры головного мозга, о подпороговом влиянии коры и т. д. также помогли нам ближе подойти к пониманию этих процессов.

Разработка нами проблемы обезболивания родов дала положительный результат, основной эффект мы получили при применении ряда моторных приемов путем подготовки женщин к родовому акту. Мы учим, что женщины перед родами должны быть «кортиколизованными». Поэтому мы стремились «кортиколизовать» поведение женщины, а затем применяли ряд моторных приемов физкультуры, в частности, моторное поглаживание брюшного пресса, вдыхание и выдыхание.

Я практик. Быть может, в моих рассуждениях есть ошибки, и чем таить эти ошибки в себе, я решил их высказать вслух с тем, чтобы товарищи, если нужно, поправили и помогли мне, выйти на верный путь.

И. П. Павлов наметил путь физиологической терапии, он первый дал эту терапию в виде применения охранительного сна. Большая заслуга А. Г. Иванова-Смоленского заключается в том, что он внедрил эти принципы в клинику и показал огромное их значение. Следует упомянуть и о В. П. Протопопове, который также учил нас применять охранительную терапию сном

Но мне кажется, что в учении И. П. Павлова есть еще немало терапевтических принципов и приемов, которые еще ждут своего применения.

Я с удовлетворением отмечаю, что и в докладе по проблемам психиатрии, и в докладе по проблемам невропатологии говорится о том, что границы терапевтического эффекта физиологического учения И. П. Павлова не только в сонно-охранительном торможении: большое значение имеет и вопрос о поднятии бодрого состояния больного, и трудовая терапия, как повышающая функции коры. Отдельные фрагменты этих принципов имеются и у других авторов. Но никто системно, стройно не показал, что, наряду с физиологическими принципами павловского охранительного торможения, есть второй мощный павловский принцип терапии — терапия бодрости коры, повышение ее бодрого состояния, выведение ее из тормозной и гипнотической фазы.

В опытах мы убедились в правильности такого принципа.

Исследования проф. Татаренко показывают, что при фантомных явлениях замечательный эффект дают моторные мероприятия, физкультура, трудотерапия и т. д.

Я, практический врач, заметивший эти факты при работе по обезболиванию родов и на ряде психических заболеваний, считаю своим долгом поставить вопрос о том, неправомерно ли, наряду с величайшим принципом охранительной терапии сном, учитывать еще один момент, вытекающий из учения И. П. Павлова. Ведь учение И. П. Павлова диалектично. И. П. Павлов говорит, что жизнь течет между торможением и возбуждением. Неправомерно ли поставить вопрос и о возбудительных формах терапии, о создании бодрости в ряде случаев как еще одного элемента к терапии сном.

Я полагаю, что павловская терапия является терапией с использованием всех физиологических закономерностей и что нужно развивать все принципы учения И. П. Павлова, применяя, где нужно, охранительную терапию сном, где нужно, — терапию бодрости, где нужно, — условнорефлекторную терапию. Наша отечественная терапия, выходя на павловские физиологические рельсы, безусловно внесет новый вклад в мировую терапию.





М. Я. Серейский

Центральный институт психиатрии Министерства здравоохранения РСФСР

Объединенная сессия Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР явилась для психиатров стимулом к пересмотру своих работ, всей теоретической основы, на которой эти работы строились.

На протяжении моей научной деятельности я совершил немало ошибок. Но констатировать это недостаточно. Необходимо самому уяснить содержание этих ошибок, понять их природу, потому что только таким путем их можно преодолеть и предупредить возможность повторения в будущем.

Когда думаешь о своих сшибках и пытаешься понять те общие условия, которые способствовали их возникновению,— вспоминаешь период, теперь уже от нас далекий, когда советская психиатрия только начала строиться. Часть психиатров тогда считала, что передовая наука — это наука Запада. Из переоценки достижений зарубежной психиатрии не в малой степени вытекало недостаточное внимание, недопустимая, я бы сказал, позорная недооценка отечественной психиатрии.

Это увлечение Западом оказалось чреватым серьезными последствиями. Я тогда не понимал, что за каждым учением, за каждой психиатрической «новинкой», за каждым терапевтическим методом, хочет или не хочет этого его автор, лежит определенная философская система.

Принимая и пропагандируя какую-либо психиатрическую концепцию, мы тем самым принимаем и определенное миросозерцание.

Диалектико-материалистическим методом, с помощью которого только и можно определить истинность, научность концепции и отбросить лженаучное, я владел недостаточно. Это неизбежно приводило в болото эклектизма, к голому клиническому реализму, к такому смешению истинного и ложного в теории и практике, что, горячо желая принести пользу, я неизбежно приносил иногда вред.

Часть моих ошибок конституционально-генетического толка; они отражают мое некритическое усвоение порочной концепции Моргана—Вейсмана и получившей наиболее яркое выражение в психиатрии — кречмерианство, крепелианство. Я говорил о своих ошибках на Ученых советах Центрального института усовершенствования врачей и Центрального института психиатрии Министерства здравоохранения РСФСР в 1948 г. и писал о них в статье, направленной в «Медицинский работник». Большой ошибкой я считаю, что не выступал с самокритикой и критикой в печати, если не считать недостаточно самокритичного выступления на объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР в 1950 г. Наиболее ярко этого рода ошибки сказались в моей работе о конституции наркоманов (1925). В противовес прогрессивному учению о наследственности Мичурина — Лысенко я утверждал предопределенность наркоманий. Этим снималась проблема наркомании как социального зла капиталистического общества, этим умалялась роль здравоохранения в социалистическом обществе. Сюда же относятся неоломброзианство и ошибки в области эндокринологии.

Мне кажется, что после сессии ВАСХИИЛ (1948 г.) я достаточно глубоко понял природу и характер этих ошибок, старался преодолеть их и больше их не повторял.

Возможность активного вмешательства в природу патологического процесса показала всю несостоятельность господствующего за рубежом учения, исходящего еще от Крепелина, об эндогенных, конституционально обусловленных процессах. Клиническое изучение шизофрении в свете данных активной терапии воочию выявило все недостатки классификации психозов Крепелина. Изучение изменений, которые наблюдаются в клинической картине психоза под влиянием воздействия терапевтических средств, привело нас в свое время в противовес Бонгофферу и др. к установлению единства эндогенного и экзогенного в картине психоза.

Вторая группа — это ошибки, связанные с так называемым психоморфологическим направлением. Я не причисляю себя к последователям этого направления, тем не менее такого рода ошибки были и у меня. Причиной этого явилась неспособность оценить сущность этой порочной методологической концепции с позиций физиологического учения И. П. Павлова. Оценка давалась с точки зрения узко клинической: в тех случаях, когда клиническая картина не приходила в явное противоречие с этими «теориями», они принимались. Так, в работе о церебротерапии я трактовал вопрос, конечно, с грубых психоморфологических позиций. Я исходил не из функциональных взаимоотношений коры и подкорки как генеза болезненных состояний, а из концепций химико-морфологической недостаточности коры и подкорки; отсюда вытекало представление, что эту патологию можно устранить введением препаратов коры и подкорковых образований.

В работе о корсаковском психозе допущена ошибка того же характера. Пытаясь преодолеть порочную концепцию Гампера и отрицая исключительную локализацию мнестических расстройств в подкорке, я говорил об ограниченной локализации мнестических функций в коре и подкорке. Эта неспособность оценить концепции «мозговой патологии» с принципиальных методологических позиций является причиной того, что я не критически, а примиренчески отнесся к изложению этой концепции в учебнике, написанном совместно с М. О. Гуревичем, за который, я, конечно, несу полную ответственность наравне с ним. В особенности это касается воспитания врачебных кадров по линии институтов усовершенствования врачей. Правда, после 1948 г. я этот учебник считал порочным и слушателям своим его не рекомендовал.

Третья группа ошибок связана с теорией и практикой активной терапии. Эти ошибки вызваны недостаточно критическим отношением к враждебным советской психиатрии зарубежным психиатрическим теориям. Основная моя деятельность как психиатра терапевтическая. Поэтому каждый новый метод, естественно, привлекал мое внимание. Так было и с лобо-томией. Но, когда нет твердой методологической основы, не может быть настоящего критерия для оценки терапевтического метода, и ты в значительной мере зависишь от результатов практики. Оправдает практика метод — хорошо, нет — эмпирически приходишь к заключению о его негодности или даже вредности. Ряд сторон лоботомии с самого начала представлялся нам отрицательным, но вместе с тем я не понял порочной сущности этого метода, основанного на узколокализационных и психоморфологических принципах. Вот почему я не отверг его до тех пор, пока данные катамнеза, собранные комиссией Министерства здравоохранения СССР, обнаружили не только неэффективность, но и прямую вредность этого метода.

В меньшей степени, но принципиально то же произошло и с судорожной терапией. Она была принята нами не без критики. Я полемизировал в свое время с Медуна, но полемика эта была опять-таки не принципиальной, она касалась не столько существа метода, сколько частных вопросов. Поэтому понадобилось довольно много времени, прежде, чем я, чрезмерно расширив область применения этого метода, в дальнейшем под влиянием собственного опыта и опыта своих сотрудников стал суживать показания к нему. Это выявилось в докладе на III съезде в 1948 г. и в докладе на пленуме правления Всесоюзного общества невропатологов и психиатров в 1950 г. Область применения электросудорожной терапии, указанная нами, была принята единогласно всеми присутствовавшими на пленуме.

Брутальный метод электродиагностики эпилепсии, являющийся одним из вариантов многочисленных спазмогенных методов, был мной уже в 1942 г. заменен разработанным нами методом динамической хронаксиметрии, получившим подтверждение и одобрение.

Наши взгляды на механизм действия активной терапии были в самом начале ошибочны и не отличались стройностью Отдавалась дань и теории астении — вегетативной перестройке, и многим другим теориям. Дальнейшим шагом было признание нами на основе экспериментальных данных активной терапии как церебральной. Но вместе с тем мы представляли себе, что важнейшая роль принадлежит здесь подкорковым образованиям, говорили об «остром диэнцефалезе». Впоследствии, правда, я стал ясно понимать, что в механизме действия активной терапии решающую роль играют корковые процессы. Однако мне так и не удалось окончательно преодолеть локализационистские тенденции и стать на позиции строго павловской трактовки этото вопроса до конца. В частности, это выразилось в том, что в докладе на последнем съезде вразрез с основной концепцией доклада мной была приведена без всякой критики механистическая «концепция об отмирании патологически измененных клеток и об «очищении» таким образом мозга. Переоценка значения подкорковых образований в генезе психических процессов, идущая вразрез с павловским учением о ведущей роли коры, привела к неправильному представлению о существовании двух видов эффективности, противопоставленных одна другой, в то время как аффективные реакции целостны и являются результатом взаимодействия коры и подкорки.

Особенно сильных упреков заслуживает тот факт, что и в трактовке механизма действия длительного сна я не стал целиком на павловские позиции. Отвергая концепцию Клоэтта об анестезии сном, я односторонне принял павловскую концепцию, распространив ее только на тормозные формы шизофрении. Даже горячая поддержка, которую оказал нам Иван Петрович, говоря о «блестящем успехе» (слова Павлова) наших работ по длительному сну, не послужила достаточным стимулом для того, чтобы освоить павловское учение. Я должен с горечью признать, что павловское учение не стало для меня и впоследствии единственной теоретической основой, в частности, по вопросу о механизме действия активных методов лечения. Лишь после 1948 г. я начал делать попытки объяснить механизм действия длительного сна. Но должен признать, что эти попытки я считаю отнюдь не безупречными.

Как правильно подчеркивает А. Г. Иванов-Смоленский, необходимо избегать токсического сна и приближать его к естественному физиологическому, осуществляя таким образом павловский принцип максимально щадящей терапии. С этой целью надо изыскивать соответствующие наркотические смеси. Предложенная нами смесь получила принципиальное одобрение Фармакологического комитета Министерства здравоохранения СССР.

К сожалению, приведенные по каждому предложению предварительные опыты на двух собаках (о чем будет говорить Ю. К. Тарасов), в том числе биохимические, показали большую токсичность данной смеси. Это ставит перед нами вопрос о ее дальнейшей модификации.

Касаясь терапии оном, следует подчеркнуть необходимость дальнейшей разработки методики этой терапии в связи с дозировкой, длительностью, интенсивностью и глубиной сна. Чрезвычайно существенно изучение лекарственного режима после выхода больного из сна.

Недопустимо медленно внедряются условнорефлекторные раздражители в практику лечения сном. Наконец, чрезвычайно важно выработать строгие, диференцированные клинические показания и противопоказания к лечению сном. Опыт показал, что руководящем принципом при выборе того или иного метода лечения является состояние больного, определяемое с точки зрения единства психических и общесоматических расстройств. При этом необходимо помнить, что различные стадии, фазы заболевания требуют нередко изменения первоначально намеченной схемы лечения.

Весьма существенное значение имеет, что подчеркивает и А. Г. Иванов-Смоленский, дальнейшая разработка разных видов комбинированной терапии. Одним из таких видов является |Предложенная нами в 1947 г. нарко-электрошоковая терапия.

Значительный дефект большинства работ по активной терапии, в том числе и моих, заключается в отрыве клинических исследований от патофизиологических, нейродинамических, а последних — от биохимических. Между тем единственно перспективным направлением в психиатрии является изучение клиники, нейродинамики и биохимии нервной системы в их единстве.

К сожалению, несмотря на большие достижения отечественной биохимии, мы далеки еще от создания функциональной биохимии нервной системы, т. е. от той биохимии, которая позволила бы связать состояние процессов обмена нервной системы с их функцией. Как указывал в своем докладе на объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР К. М. Быков: «Путь, который избран биохимиками, изучающими интеграцию отдельных моментов обмена, многообещающий, если исследователи на этом пути свяжут тесно свои искания с идеями Павлова в физиологии и патологии» 1. В этом отношении советская биохимия еще в немалом долгу перед И. П. Павловым. Сделаны лишь первые шаги. Огромный интерес представляет перестройка биохимических процессов под влиянием условнорефлекторной деятельности коры головного мозга, что установлено работами К. М. Быкова и его учеников.

В итоге считаю необходимым еще раз подчеркнуть, что в свое время я не понял, что в учении Павлова психиатрия впервые в мировой истории приобрела подлинную диалектико-материалистическую, естественно-научную теорию. У меня не было того теоретического компаса, который освещает практику. Отсутствие же теории не могло не привести к ошибкам и в практике. Некоторым оправданием пусть послужит наше всегдашнее стремление при всех обстоятельствах помочь психическим больным.

Я отдаю себе ясный отчет в том, что учение И. П. Павлова мной освоено далеко не полностью. Дальнейшая перестройка психиатрии на основе учения Павлова требует не слов, а эксперимента и клинических наблюдений. Критика и самокритика, широко развернувшиеся на сессии, помогут поднять советскую психиатрию на более высокий уровень и она с честью решит задачи, которые поставлены перед ней здравоохранением сталинской эпохи. 42





Ю. К. Тарасов

Центральный институт усовершенствования врачей

Пятнадцать лет работы в психиатрической клинике, возглавляемой проф. М. Я. Серейским, обязывают меня выступить и критически оценить раздел работы, в котором я принимал непосредственное участие, занимаясь изучением вопросов терапии сном психически больных.

В этих вопросах руководителями московских психиатрических клиник М. Я. Серейским и В. А. Гиляровским были допущены серьезные теоретические и практические ошибки.

К методу лечения длительным сном М. Я. Серейский и В. А. Гиляровский пришли не от учения И. П. Павлова, а использовали практический опыт зарубежных авторов (Клези — Клоэтта — Мюллера). Лишь в дальнейших своих работах они ссылаются на И. П. Павлова, принимая его положения весьма ограничительно и ставя их в один ряд с теоретическими высказываниями зарубежных авторов.

Так, например, в совместной работе М. Я. Серейского и Э. С. Фельдмана «Применение длительного наркоза в психиатрии» (сообщение 1-е и 2-е, 1936) сказано: «Патофизиологические объяснения И. П. Павлова шизофрении нами принимаются только для части случаев». Эти случаи шизофрении (кататонической формы) выделены авторами по характеру состояний в тормозную или типическую форму. Но и эту форму авторы рассматривают не на основе взглядов И. П. Павлова на шизофрению как на состояние хронического гипноза, а из объяснений Берце, трактовавшего ее как гипотонию сознания. При этом авторы отмечают, что «взгляд Павлова частично совпадает с взглядом Берце». Они пытаются объяснить также взгляды Крепелина и И. П. Павлова на шизофрению, говоря, что «по существу позиции Крепелина и Павлова рассматривают явления в двух разных планах».

Для объяснения механизма действия терапии сном М. Я. Серейский для части случаев привлекает учение И. П. Павлова об охранительном торможении, для другой части — точку зрения Клези о психотерапевтическом вмешательстве; он говорит о наркотическом и раздражающем ее действии в первую очередь на диэнцефальиую область.

Точка зрения В. А. Гиляровского на механизм действия терапии сном отражена в статье В. Е. Галенко «Об амиталовом наркозе при шизофрении» (сборник «Лечение шизофрении», Харьков, 1939), где сказано:    «Каковы бы ни были

ближайшие механизмы сна, вопрос о них, конечно, не решается ни в плоскости психотерапевтической (Клези, Мюллер, Блейлер и американские авторы) или в анестезии центров (Клези, Мюллер), ни даже в наиболее как будто близко подходящей к механизмам патофизиологии отдельных синдромов терапии охранительного торможения Павлова». И тут же делается вывод:

«Более правильной представляется точка зрения проф. В. А. Гиляровского, что все лечение по существу должно быть работой по перестройке психоза с попыткой искусственного создания условий, при наличии которых он течет более благоприятно».

В 1940 г. в сборнике «Лечение душевнобольных» В. А. Гиляровский, касаясь механизма действия наркотического сна, пишет: «Зарубежные и советские авторы (В. А. Гиляровский и А. С. Кронфельд) считают, что действие наркотического сна и инсулина дает разрыхление шизофренической психики». Это объяснение не вносит никакой ясности в понимание механизма действия терапии сном.

Эти теоретические ошибки отразились и на дальнейшей практической работе.

Разработка вопросов терапии сном носила чисто эмпирический характер.

Во время Великой Отечественной войны она вовсе была прекращена, что не может быть оправдано объективными причинами, так как известно, что многие советские ученые (Э. А. Асратян, А. Г. Иванов-Смоленский, А. О. Долин и др.) именно во время войны широко использовали терапию сном раненых и больных. Этот факт лишний раз подчеркивает по меньшей мере недостаточно серьезное отношение к павловскому методу лечения. Отсутствие материалистического патофизиологического павловского направления в разработке вопросов терапии сном в клинике, руководимой М. Я. Серейским, привело к тому, что, несмотря на большой опыт и денные клинические данные, до самого последнего времени не был получен ответ на вопрос о показаниях и противопоказаниях к лечению тем или другим способом, а также на вопрос, почему при поверхностном сне у некоторых больных получается хороший терапевтический эффект, а у других при глубоком сне отрицательный и т. д.

Такое положение, естественно, отражалось и на результа тах лечения и вызвало отрицательное отношение к терапии сном, что особенно ощущалось в работе в Центральном институте психиатрии Министерства здравоохранения РСФСР. В 1946—1948 гг. терапия сном была почти полностью прекра щена и перенесена в соматический стационар не без некоторой пользы для последнего, но в ущерб непосредственному лечению психически больных.

В 1949 г. работа по терапии сном в клинике М. Я. Серейского оживилась, но удельный вес ее оставался все же недостаточным. Лишь более глубокое знакомство с учением И. П. Павлова и его учеников и в первую очередь с работами А. Г. Иванова-Смоленского, проводившего лечение сном, исходя всецело из теоретических положений И. П. Павлова и пользовавшегося для разработки показаний и противопоказаний патофизиологическими исследованиями болезненных состояний, позволило подойти к этой терапии с новых позиций, которые ясно сформулированы А. Г. Ивановым-Смоленским в следующем положении:

Сонная терапия является показанной прежде всего при тех заболеваниях, «в которых ясно выражены явления охранительного торможения», т. е. там, где считал ее показанной и И. П. Павлов, и нельзя, конечно, исключить того, что она (сонная терапия) может оказаться полезной и в других случаях, но и тогда необходимо совершенно ясно представлять себе нервные механизмы ее лечебного действия и ее патогенное обоснование.

М. Я. Серейский и В. А. Гиляровский, не разрабатывая учения И. П. Павлова, не исследуя нервных механизмов в плане павловского понимания их сущности, не могли дать пра1внльного патогенетического истолкования и обоснования терапии длительным сном психически больных.

М. Я. Серейский до самого последнего времени основным звеном в действии активной терапии психозов, в том числе и сонной терапии, считал диэнцефальную область и настаивал на увеличении доз наркотиков для максимального получения наркотического эффекта во всех случаях шизофрении. В. А. Гиляровский хотя и говорит в предисловии к книге «Лечение сном психических заболеваний» (июнь 1950 г.), что «...корковое торможение, согласно концепции И. П. Павлова, лежит в основе сна, гипнотического состояния и шизофрении» и что «отсюда естественный вывод: нужно углубить это защитное явление, усилить торможение, в состоянии которого находится больной шизофренией, перевести это состояние в продолжительный глубокий сон», также стремился к терапии непрерывным наркозным сном. При этом он упускал из виду, что «Восстанавливая при помощи углубленного охранительного торможения деятельность высших отделов центральной нервной системы, освобождая их от явлений истощения и интоксикации, длительный сон далеко не во всех случаях шизофрении, и в особенности давних, хронических, оказывался достаточно эффективным, для того чтобы окончательно устранить те вегетативно-метаболические сдвиги, которые являлись источником патологических (главным образом токсических) влияний, поражающих высшие отделы головного мозга, и чтобы предохранить больных от рецидива заболеваний»43.

Недостаточная эффективность лечения шизофрении прерывистым сном при неясных к тому же показаниях к отбору больных (часть хроников) вызвала отрицательное отношение к ней В. А. Гиляровского и М. Я. Серейского. В. А. Гиляровский в своей клинике, единственной в Советском Союзе, до настоящего времени проводит длительный амиталовый наркозный сон, а М. Я. Серейский выдвинул лозунг: «Назад к длительному наркозному сну», хотя, как известно, метод длительного наркоза, ввиду его опасности и трудности проведения, оставлен всеми. Именно прерывистый сон, как показали А. Г. Иванов-Смоленский и В. П. Протопопов, наиболее удовлетворяет принципу охранительного торможения. Эффект терапии прерывистым сном при некоторых шизофренических состояниях, особенно в свежих случаях заболеваний (до одного года), согласно данным многих авторов (А. Г. Иванов-Смоленский, В. П. Протопопов и др.), а также нашему опыту, вполне удовлетворителен.

В более тяжелых случаях благоприятный эффект достигается при сочетании лечения прерывистым сном с другими методами активной терапии, на что А. Г. Иванов-Смоленский указывал еще в 1938 г. Обоснование этого метода терапии дано им в его последней статье «Журнала высшей нервной деятельности» (т. I, в. 3, 1951).

Тем не менее, не идя по пути патофизиологического исследования при терапии прерывистым сном, а основываясь на клинико-эмпирических наблюдениях, В. А. Гиляровский и сейчас, как было упомянуто, проводит лечение амитал-натрием, превышая дозы препарата по крайней мере втрое против допущенной Государственной фармакопеей (в среднем 3,0 вместо 1,0 в сутки). М. Я. Серейский, возвращаясь к идее длительного наркозного сна по Клоэтту — Мюллеру, предложил в 1950 г. наркозную смесь, близкую по составу к наркозной смеси Клоэтта.

Действие этой смеси было проверено мной в марте 1951 г. в эксперименте на собаках. Животные по условиям эксперимента находились в наркозном сне 15—18 часов, а не круглые сутки, как при проведении длительного наркоза по методу Клоэтта — Мюллера и как предполагалось проводить лечение смесью Серейского. Даже при такой ослабленной прерывистой методике клинически были ярко выражены явления наркозного токсикоза — атаксия, паретичность конечностей, коллаптоидное состояние, возбуждение и т. п. Животные не погибли и были после 9 суток наркоза умерщвлены. Патологогистологические исследования проводились в двух разных лабораториях — в лаборатории проф. П. Е. Снесарева научным сотрудником Козаковой и в цитоархитектонической лаборатории Ю. Г. Шевченко научным сотрудником Левкович. Результаты исследования свидетельствовали о тяжелых изменениях в структурных системах мозга, как клеточно-ганглиозной, волокнистой, так и других экто- и мезодермальных производных мозга. Наиболее пострадала кора и диэнцефальная область мозга. В кope это представлено картиной изменения ганглиозных элементов, значительными процессами цитолиза, гидропической дегенерацией, выпадением нервных клеток в III и V слое, нарушением слоистой структуры коры, а также нарушением цитоархитектоники, особенно в передних отделах мозговой коры (передне-лимбическая область).

В гипоталамической области обнаружены значительные изменения в нервных клетках паравентрикулярных ядер и гибель миэлиновых волокон в стенке III желудочка. Подобные изменения наблюдались и в других отделах мозга. В сосудистой системе мозга отмечена повышенная проницаемость стенок артериол, капилляров и т. п.

По характеру процесса можно говорить о токсико-аноксической энцефалопатии с основными изменениями в неокорти-кальных формациях мозга в результате действия наркозной смеси.

Кроме того, не исключен и фактор голодания, который по характеру эксперимента имелся в данном случае. Животные питались глюкозой, сахаром, им вводился физиологический раствор, как это имело место в свое время при терапии длительным наркозным сном. В крови отмечалось падение почти вдвое процента содержания общего белка, сахара, остаточного азота, активной угольной ангидразы и сдвиг лейкоцитарной формулы влево.

Результаты экспериментального исследования наркозной смеси М. Я. Серейского показывают со всей очевидностью невозможность применения длительного наркозного сна как терапевтического метода. Эти результаты свидетельствуют также об ошибочном направлении терапевтических исканий М. Я. Серейского в области использования фармакологического сна, если даже в начале применения этого, единственного тогда метода терапии шизофрении и были получены положительные результаты. Мы не располагаем экспериментальными данными о действии на мозг непрерывного амитал-натриевого сна, но, судя по токсическим явлениям, наблюдаемым в клинике, и по небольшим данным аутопсии после экспериментального наркоза на животных, при применении амитал-натрия происходят тяжелые изменения в мозгу.

В данное время мы не можем, к сожалению, совершенно отказаться от проведения охранительной терапии с помощью сна и от снотворных препаратов. И. П. Павлов, говоря об условиях проведения сонной терапии, указывал, что ее надо проводить, гарантируя «больному абсолютно нераздражающую обстановку или даже давая ему фармацевтический сон» (письмо к М. Я. Серейскому, 1935). Поэтому наши усилия должны быть направлены на дальнейшую разработку методики прерывистого сна и тех комбинаций с другими методами терапии, которые позволяют говорить о синтетической терапии (А. Г. Иванов-Смоленский).

Необходимо также тщательное изучение патофизиологической структуры заболевания и состояния каждого больного. В первую очередь это относится к лечению наиболее тяжелого психического заболевания — шизофрении. При других, менее тяжелых, заболеваниях и состояниях весьма показана разрабатываемая многими авторами методика так называемого удлиненного физиологического сна с помощью снотворных. Наконец, памятуя указания И. П. Павлова, что «было бы лучше, если бы могли держать больного в хроническом гипнозе, как это происходит само собой при крайней кататонии», можно проводить лечение гипнозом. Этот метод, как и условнорефлекторный сон, вполне приемлем и разрабатывается во многих непсихиатрических лечебных учреждениях. К сожалению, как известно, у большинства больных, находящихся в нервно-психиатрических стационарах, особенно у больных шизофренией, гипноз не может быть применен. Поэтому вопросы, связанные с применением медикаментозного спа, являются еще актуальными.

Между тем организация лечения сном вызывает ряд затруднений, связанных с необходимостью выделения специального помещения и персонала для этого вида терапии, а также с недостаточно удовлетворительным качеством снотворных препаратов.

Однако эти трудности вполне преодолимы и не могут помешать дальнейшему внедрению павловского метода терапии в психиатрию. Основная трудность — в преодолении и изживании тех ошибок, которые, к сожалению, имели место до самого последнего времени и препятствовали плодотворному применению учения И. П. Павлова в психиатрии, в частности, в терапии сном психически больных. Совместными усилиями психиатров-клиницистов, физиологов и фармакологов, вооруженных учением И. П. Павлова, эти трудности будут успешно преодолены.



Е. К. Сепп

Первый московский ордена Ленина медицинский институт

Основной факт заключается в том, что до объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР развитие невропатологии и психиатрии проходило, за малыми исключениями, мимо павловской физиологии. Говорят, что в невропатологии было слишком много морфологии и недостаточно был представлен эксперимент. Но это не совсем точно. Ядро невропатологии — топическая диагностика — основывалось на локализации функций и формировалось как в клинических наблюдениях, так и физиологическими экспериментами. Но дело в том, что проводимые эксперименты заключались лишь в экстирпации и раздражении головного или спинного мозга.

Истинная физиология, созданная И. П. Павловым и охватывающая все стороны деятельности организма, во внимание не принималась.

Вот в этом, а не только «в том, что больше или меньше экспериментов. Именно в том, что все это развитие шло мимо павловского учения, — в этом и заключается основной порок нашей прежней работы.

Чем объяснить, что в течение долгих лет физиология, совершенно ясно изложенная в трудах И. П. Павлова и его учеников, не воспринималась невропатологами и психиатрами?

Почему только дискуссия, развернутая на объединенной сессии, открыла им глаза?

Мне кажется, что не случайно до объединенной сессии мы были свидетелями подобных дискуссий, когда партия приходила на помощь зашедшим в тупик представителям литературы, искусства и науки и когда в результате этой помощи своевременно выправлялись соответствующие ошибки в каждой отрасли.

В связи с этим надо вспомнить дискуссию по вопросам языкознания. Ведь товарищ Сталин указал, почему так долго учение Марра считалось истинным и даже марксистским, основанным на диалектическом материализме. Товарищ Сталин указал также, что это так называемое «новое» учение шло под флагом марксизма, что оно завладело известными позициями и трактовало всякий иной подход как антимарксистский; что не допускалась свобода суждения, а по определенным суждениям делались соответствующие организационные выводы; что был зажим критики, аракчеевщина.

Если мы с этой точки зрения посмотрим на дискуссию, открытую на объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, то не окажется ли, что учение И. П. Павлова игнорировалось потому, что оно рассматривалось как антимарксистское механистическое. Такой период продолжался до последнего времени. Вместо павловского учения выдвигались другие теории как марксистские. Разве это не напоминает того, что было вскрыто во время дискуссии о языкознании?

Создалось положение, при котором старое не давало развиваться новому.

Такого рода борьба старого с новым длилась довольно долго. Хотя некоторые ученики И. П. Павлова все же продолжали развивать его учение, старались внедрить его во врачебную практику, они не могли преодолеть враждебного течения. Потребовалась дискуссия, обсуждение вопроса по существу, чтобы показать всю ложность антипавловских позиций, и в этом нам помогла партия. Как и во всех других дискуссиях, партия помогла преодолеть ту косность, тот зажим критики, которые не позволяли освоить учение И. П. Павлова и поставить его в основу всей медицинской теории и практики. Разве мы не слышали на объединенной сессии, как претерпевал всякие затруднения К. М. Быков? Разве мы не слышали на сессии презрительных выражений в отношении его работы и разве мы здесь, на нашей дискуссии, не слышали от Е. А. Попова, что мешало ему выступить с критикой? Он говорил, что ему мешало то обстоятельство, что все ключевые позиции в психиатрии и невропатологии заняли противники И. П. Павлова.

Задача заключается в том, чтобы преодолеть сопротивление старого, чтобы можно было построить всю медицину на основах павловской физиологии и создать все условия для дальнейшего развития нашей науки на основе марксистско-диалектического метода.

Что мешает многим ученым, долго работавшим в своей специальности, перейти на новые рельсы и в своей дальнейшей деятельности руководствоваться физиологическим учением И. П. Павлова?

Е. А. Попов старался охарактеризовать отношение различных лиц к данному вопросу и предложил классифицировать целый ряд категорий. Но я хотел бы сказать другое, а именно: научные работники, проводившие свою творческую работу в стороне от учения И. П. Павлова, что-то создали в науке; когда же они увидели, что приходит время переоценки ценностей и то, чем они жили в науке, что сделали, должно быть отставлено, что это потеряло свою ценность, они, естественно, стали цепляться за свои ценности. Им кажется, что они теряют то, что им принадлежит, и поэтому для них этот процесс очень болезненный. Не нужно никак оценивать наши прежние представления. Это было бы целесообразно, если можно было бы внести сюда какие-то поправки. Никаких поправок вносить нельзя. Поэтому этим работникам науки нужно отрешиться от того, что они создавали, и начать творить с новых позиций, создавать новую науку, а этот процесс не легкий. Подобные примеры известны нам и из области искусства, когда композиторам или писателям потребовалось значительное время для того, чтобы перестроиться, понять, что надо творить по-новому, перейти на новые позиции.

В историческом процессе не происходит полной замены одной формации другой. Мы всегда видим так называемое снятие новой формацией старой формации; снятие — это значит включение в себя всего того, что является ценным и полезным в старой системе.

Поэтому ученые, создавшие абсолютные ценности, должны понять, что при переходе на новые позиции их истинные достижения в науке сохраняются. А мы на вчерашнем заседании видели пример того, как люди цепляются за эти ценности. Так, М. О. Гуревич показал, как ему дорого то, что он создал в отношении локализации психосензорных нарушений. Он пытался доказать ценность этого и на сегодня. Он цепляется за это вместо того, чтобы безоговорочно включиться в работу по-новому и на основе павловской физиологии пересмотреть все то, что им было до сих пор сделано.

Теперь о невропатологии. Центральным местом в невропатологии является топическая диагностика, основанная на определенных представлениях о локализации функций в нервной системе вообще и в коре головного мозга в частности.

Теории и построения, которые были созданы в невропатологии без учета физиологического учения И. П. Павлова о центральной нервной системе, потеряли свое значение. Клинически наблюдаемые явления, их сопоставление с соответствующими морфологическими изменениями в настоящее время имеют также определенную ценность, но их нужно пересмотреть в свете павловской физиологии.

Поэтому допущенные мной ошибки, в частности, в отношении локализации, я буду считать пройденным этапом, когда мы шли мимо павловского учения и потому эти построения порочны.

Мы не отбрасываем из прошлого полезное. То, что надо сохранить, выяснится в процессе перестройки всей работы на новой методологической основе.

Считаю необходимым сказать несколько слов о нашем учебнике, который, как и каждый учебник, является чрезвычайно важным звеном в подготовке кадров.

Мы, авторы этого учебника, пытались внести какие-то павловские представления в учебник. Но надо прямо сказать, что мы не смогли этого сделать, так как недостаточно только прочитать труды И. П. Павлова и усвоить основные положения павловской физиологии, нужно их пережить и применить в своей практической работе.

Поэтому главы о локализации функций в мозговой коре, конечно, должны быть написаны совершенно заново.

То же самое нужно сказать относительно неврозов. Мы делали попытку связать прежние представления, основанные на допавловской физиологии, с теми, которые внесло павловское учение. Я думаю, что мы, научные и практические работники, выполним наш долг и все включимся в дело настоящего внедрения физиологического учения И. П. Павлова в нашу науку.



Н. И. Гращенков 44

Центральный институт усовершенствования врачей

Настоящая сессия имеет огромное значение для преодоления препятствий, стоящих на пути плодотворного развития прогрессивного материалистического физиологического учения акад. И. П. Павлова. Данная сессия несомненно будет содействовать успеху нашей работы по перестройке отечественной невропатологии и медицины на основе учения И. П. Павлова Можно только пожалеть, что эта сессия собралась со значительным опозданием после объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР. Доклады, которые мы прослушали на настоящем заседании, представляют результат большой творческой деятельности, и тем не менее в порядке критики я хотел бы сказать о некоторых недостатках их.

К большому сожалению, доклад по невропатологии в отличие от доклада по психиатрии не был на надлежащем теоретическом уровне. В докладе повторялись общие данные, хорошо известные нам из итоговых статей и докладов, появившихся после объединенной сессии. В докладе не были четко приведены задачи, стоящие в области невропатологии, в нем не было дано конкретных примеров, как следует претворять физиологическое учение акад. И. П. Павлова в различных областях нашей специальности. Докладчики не проявили также достаточной самокритики: указав на необходимость реорганизации журнала «Невропатология и психиатрия», они не уточнили, в чем конкретно должна состоять эта реорганизация и чем она вызвана. Как известно, докладчики по разделу психиатрии и невропатологии, кроме Р. А. Ткачева, являются членами редколлегии, а А. В. Снежневский — заместителем редактора. Из недостатков работы журнала докладчики привели только два. Один из них касается якобы ошибочности опубликования в № 1 журнала за 1951 г. статьи Вацуро; второй — редакционной статьи в № 6 журнала за 1950 г., в которой якобы дана неправильная оценка деятельности проф. В. А. Гиляровского в связи с его 75-летием. Должен сказать, что как редактор журнала я впервые слышу из уст докладчиков и о необходимости реорганизации журнала, и об ошибках редакции. Для меня является неожиданным замечание относительно статьи Вацуро, ибо эта статья обсуждалась на двух заседаниях редколлегии и всеми членами редколлегии была принята без замечаний. Как известно, в статье Вацуро затронуты наиболее актуальные вопросы, касающиеся психологии и особенно клинической психопатологии. В статье с павловских позиций дается глубокая оценка и критика упомянутых вопросов. В докладе было сказано, что в статье неправильно трактуется вопрос о временных связях и условных рефлексах. Автор статьи Вацуро рассматривает условные рефлексы как присущие всему биологическому миру от растений до высокоорганизованных животных и по его понятиям в условные рефлексы включаются и временные связи; и это все приписывается как высокоорганизованным животным, так и человеку.

Как известно, некоторые авторитетные представители павловского направления в физиологии придерживаются такой же точки зрения, и поэтому редколлегия не смогла сама решить этот теоретический вопрос, который должен стать, видимо, предметом обсуждения научного совета по проблемам физиологического учения И. П. Павлова при президиуме Академии наук СССР. Вряд ли правильно на основании этого замечания относительно понимания временных связей и условных рефлексов считать статью неудовлетворительной, а ее опубликование на страницах журнала — ошибкой. Редакционная статья, посвященная юбилею В. А. Гиляровского, была написана одним из членов редколлегии — докладчиком на данном заседании и также не получила никаких замечаний при обсуждении. Если эти замечания возникли уже после опубликования статьи, то их тоже можно было сделать предметом обсуждения редакции и в последующих номерах журнала внести соответствующие исправления и разъяснения.

Упрек в адрес редакции журнала в том, что она отстает с освещением некоторых актуальных вопросов, правилен, но это отчасти было обусловлено тем, что журнал выходит только 6 раз в году. Тем не менее редакция всячески стремилась к развитию критики и к освещению боевых вопросов. Немало статей было посвящено борьбе с формальной генетикой в связи с сессией ВАСХНИЛ в 1948 г., пропаганде павловского физиологического учения в 1949—1950 гг., а в 1951 году на страницах журнала была развернута острая критика лейкотомии и мозговой патологии. Примером боевой заостренности журнала является хотя бы передовая от редакции, опубликованная в № 4 за 1951 г. С 1 января 1952 г. журнал будет выходить ежемесячно, и редакция примет все меры к тому, чтобы сохранить и в дальнейшем боевой дух журнала, обеспечить быструю реакцию на все вопросы, волнующие советских невропатологов и психиатров, в частности, организацию дискуссий по актуальным вопросам невропатологии и психиатрии и борьбу за павловское учение и его применение в невропатологии и психиатрии.

В обоих докладах, особенно по разделу невропатологии, было мало самокритики, а между тем следовало показать образцы самокритики, например, В. М. Банщикову, который был редактором книги проф. А. С. Шмарьяна по «мозговой патологии». Лишь в середине февраля 1951 г., т. е. почти через 8 месяцев после справедливой критики этого направления в отечественной психиатрии, данной на объединенной сессии Л. Г. Ивановым-Смоленским, появилась статья за подписью трех авторов с критикой «мозговой патологии», в которой указывались и ошибки, допущенные В. М. Банщиковым, как редактором книги. В порядке самокритики проф. Р. А. Ткачеву следовало бы указать на свои прежние формально-генетические ошибки, тем более что ранее он никогда этого не делал. В порядке самокритики должен был также указать на ошибки, содержащиеся в монографии «Лентикулярная дегенерация», проф. Н. В. Коновалов.

Образцы самокритики следовало показать и проф. С. А. Саркисову как руководителю Института мозга, возглавляющему цитоархитектоническое направление в нашей стране.

Известно, что в течение многих лет сотрудники Института мозга и его руководитель С. А. Саркисов повторяли в области цитоархитектоники метафизические зады Бродмана и Фохта. Они отрывали структуру мозга от его функции, предоставляли широкие возможности работать сторонникам «мозговой пато-.логин» (многолетняя работа в Институте мозга М. О. Гуревича). Они суживали задачи изучения структуры мозга только до пределов цитоархитектоники, как известно, весьма ограниченной по своим техническим приемам и возможности видеть другие важные структурные образования мозга. Исследования института по цитоархитектонике не были подчинены задачам павловской физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности. Иллюстрацией является объединенная научная конференция, созванная Институтом мозга и Институтом неврологии в феврале 1948 г. Ни в тезисах докладов, ни в самих докладах мы не встретим ни одной ссылки на работы акад. И. П. Павлова и его учеников по вопросам физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности. К организации этой конференции имел отношение не только С. А. Саркисов как директор Института мозга и академик — секретарь Академии медицинских наук СССР, но и я как бывший директор Института неврологии АМН СССР. Со всей прямотой необходимо признать, что указанная конференция, посвященная проблемам строения и деятельности коры головного мозга, была проведена в полном отрыве от проблем высшей нервной деятельности. Больше того, на этой конференции была предоставлена трибуна для докладов А. С. Шмарьяну, Р. Я. Голант и М. О. Гуревичу.

Анализ трудов Института мозга с полной убедительностью показывает узкое, одностороннее направление института в изучении структуры мозга и полный отрыв этих наследований как от задач клиники, так и особенно от вопросов физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности. Попытки наверстать упущенное в статье С. А. Саркисова, опубликованной в № 3 «Вопросов философии» за 1950 г., и в докладе на нейрохирургической конференции в ноябре 1950 г. не увенчались успехом. Все эти попытки задним числом увязать предыдущие исследования по цитоархитектонике с вопросами физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности носят чисто декларативный характер и не могут быть признаны удовлетворительными, о чем говорил ряд невропатологов и нейрохирургов, выступавших в прениях.

Совершенно справедливо замечание А. Г. Иванова-Смоленского, что наши учебники и монографии по невропатологии, вышедшие в предыдущие годы, полностью игнорировали учение акад. И. П. Павлова. Приведу несколько примеров. В двухтомном учебнике нервных болезней под редакцией трех авторов (в том числе и меня), который издан в 1933—1934 гг. и в написании которого принимало участие более 20 ведущих невропатологов нашей страны (М. И. Аствацатуров, Н. Н. Бурденко, А. М. Гринштейн, А. И. Гейманович, С. Н. Давиденков, М. Б. Кроль, Н. В. Коновалов и др.), в разделе физиологии впервые было изложено учение И. П. Павлова о высшей нервной деятельности и было даже указано (в действительности не совсем правильно), какое значение это учение имеет для клиники. Однако изложение вопросов локализации афазии, травмы и других разделов невропатологии велось в отрыве от учения И. П. Павлова.

При изложении вопроса о неврозах проф. Е. К. Краснушкин не учитывал классических исследований И. П. Павлова и его сотрудников по вопросам экспериментальных неврозов и даже не упомянул имени И. П. Павлова. Этот раздел учебника справедливо подвергнут резкой критике в выступлении проф. Н. К. Боголепова. Моя ошибка как редактора этого учебника, хотя тогда еще молодого невропатолога, усугубляется тем, что еще в 1932 г. я давал подробную рецензию на брошюру акад. И. П. Павлова «Проба физиологического понимания симптоматологии истерии». Написать в учебнике раздел о наследственных заболеваниях было поручено проф. С. Н. Давиденкову, который изложил его на основах идеалистического учения Вейсмана — Менделя — Моргана. Это обстоятельство также весьма огорчительно для меня, ибо в 1932 г. я дал резкую критику реакционного учения Вейсмана о наследственности и зародышевой плазме, однако не сумел воспрепятствовать появлению под моей редакцией этой формально-генетической работы С. Н. Давиденкова. В однотомнике тех же трех авторов, третье издание которого вышло в 1939 г., неврозы были исключены, а при изложении физиологии очень мало сказано об учении акад. И. П. Павлова, но зато при изложении наследственных заболеваний дана критика формальной генетики.

Теми же пороками страдают и другие учебники по нервным болезням, как-то: учебник проф. В. В. Михеева, в котором неврозы излагаются без упоминания имени И. П. Павлова, но с использованием теории врожденности и фрейдизма. То же обнаруживается и в учебнике М. И. Аствацатурова, восьмое издание которого вышло под редакцией и с дополнениями проф. Б. С. Дойникова (1939). Учебнику Е. К. Сеппа и других (1940—1942) присущи те же пороки. При изложении физиологии нервной системы подробно приводится все, что касается Ляпика, Бургиньона и др., но не упоминается ни Н. Е. Введенский, ни И. П. Павлов. В руководстве для врачей Д. С. Футера (1941) неврозы излагаются, конечно, не на основе учения И. П. Павлова, а с использованием положений Фрейда; правда, при характеристике гипнотерапии имеется ссылка на физиологическую характеристику И. П. Павловым гипноза как частичного сна.

В таких серьезных монографиях, как «Невропатологические синдромы» М. Б. Кроля (1936) и «Пути и центры нервной системы» А. М. Гринштейна (1941—1946), скрупулезно цитируются работы даже третьестепенных иностранных авторов и очень мало или почти ничего не говорится о классических отечественных физиологических исследованиях, а об учении акад. И. П. Павлова упоминается вскользь. Проф. М. Б. Кроль даже утверждал, что работы И. П. Павлова об условных рефлексах могут содействовать пониманию лишь функциональных заболеваний нервной системы, но отнюдь не органических.

К сожалению, эта точка зрения была весьма распространена и твердо укоренилась в сознании невропатологов, что, естественно, являлось весьма существенным препятствием к внедрению в невропатологию физиологического учения И. П. Павлова. Даже при положительной оценке этого учения с точки зрения понимания функциональных заболеваний оно практически не применялось. Отчасти это объясняется тем, что за последнее десятилетие невропатологи перестали интересоваться и заниматься неврозами, хотя подобного рода больные обращаются к ним за помощью. Другим существенным препятствием к внедрению павловского учения в невропатологию было особенно распространенное в 30-х годах ошибочное мнение о механистической опасности, якобы кроющейся в этом учении. К сожалению, лишь в 40-х годах в нашей отечественной философской литературе стали появляться отдельные статьи с правильной оценкой учения И. П. Павлова о высшей нервной деятельности. Только в связи со столетием со дня рождения И. П. Павлова и особенно после объединенной научной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР руководящие деятели философского фронта дали подробный анализ философской стороны учения о высшей нервной деятельности.

В 30-е годы и особенно в период борьбы с меньшевиствующим идеализмом и механицизмом у тогдашних руководящих деятелей философского естественно-научного фронта не было четкой позиции в оценке философской сущности учений о высшей нервной деятельности. Некоторые из них склонны были даже рассматривать это учение как механистическое, имеющее лишь элементы диалектического материализма. Это определило и содержание семинарских тем по естествознанию в Институте красной профессуры. Так, например, мне как слушателю этого института в 1931 г. была дана тема «Рефлексология», которая и изложена применительно к характеристике учения И. П. Павлова и рефлексологии В. М. Бехтерева на основе указанного выше методологически неправильного определения философской сущности учения И. П. Павлова о высшей нервной деятельности. Эта тема была доложена в семинаре института в 1931 г., а затем опубликована в 1932 г. в журнале института «За марксистско-ленинское естествознание» и в соответствующем томе Большой медицинской энциклопедии на слово «Рефлексология». Считаю совершенно справедливой критику, которая была дана по моему адресу в докладах в связи с указанной ошибочной оценкой философской сущности учения о высшей нервной деятельности. Еще в 1950 г. в ряде своих статей я подверг критике это ошибочное высказывание (в статьях, напечатанных в журналах «Общая биология», «Известия Академии наук БССР», «Невропатология и психиатрия»), Об этом я говорил и :на объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР (см. «Стенографический отчет», стр. 131). В дальнейших своих статьях я этой ошибки не повторял, а научно-исследовательскую работу по физиологии нервной системы и органов чувств проводил в соответствии с установками нашей отечественной материалистической физиологии (И. М. Сеченов, И. П. Павлов, Н. Е. Введенский, А. А. Ухтомский).

Моя деятельность как невропатолога и нейрохирурга протекала на основе клинико-физиологического направления, которое я в течение многих лет пропагандировал и реализовал в содержании работы клиники нервных болезней ВИЭМ и Института неврологии до 1948 г. Тем не менее я не избег некоторых ошибок, связанных с недооценкой значения физиологического учения И. П. Павлова, в изучении патогенеза травмы и нейроинфекций и в разработке проблем локализации, о чем совершенно справедливо говорится в передовой статье журнала «Невропатология и психиатрия» № 4 за 1951 г. Это может рассматриваться и как самокритика, поскольку я являюсь редактором данного журнала.

Свое выступление я хочу в основном посвятить показу того огромного значения, какое имеет физиологическое учение И. П. Павлова для изучения не только функциональных (что всем ясно), но и органических поражений нервной системы. Необходимо полностью ликвидировать распространенное неправильное мнение, которое так упрочилось в сознании невропатологов с легкой руки советского невропатолога М. Б. Кроля. Огромное значение для невропатологии имеет учение И. П. Павлова о диалектико-материалистическом единстве функционального и органического. Все мы были воспитаны на резком противопоставлении органических и функциональных заболеваний нервной системы, что являлось следствием проникновения в невропатологию вирховского учения о клеточной патологии. Экспериментальные исследования И. П. Павлова и ряда его учеников, особенно М. К. Петровой, Н. И. Красногорского, А. Г. Иванова-Смоленского и других, показали, что изменение функционального состояния коры больших полушарий и фазовое нарушение силы и уравновешенности возбудительных и тормозных процессов влекут за собой при застойности указанных нарушений к возникновению в последующем органических заболеваний разной тяжести не только органов и тканей организма, но и самой центральной нервной системы. Всем известно, как фазовое нарушение функций коры больших полушарий — экспериментально воспроизводимые неврозы М. К. Петровой — вызывало усиленный рост привитых опухолей, возникновение различных эндокринных расстройств, расстройств функции внутренних органов, сердечно-сосудистой системы и, наконец, разные формы тяжелых дистрофий, кожных заболеваний и т. п. Условнорефлекторное воспроизведение различных интоксикаций приводило в конечном счете к тяжелым заболеваниям корковых и подкорковых центров.

Связь между фазовыми нарушениями функций коры и последующим возникновением различной тяжести органических заболеваний может быть понятна на основе современных физиологических данных, накопленных, в частности, в лаборатории акад. К. М. Быкова, о гуморальных изменениях, сопровождающих фазовые нарушения возбудительных и тормозных процессов в коре больших полушарий. Фазовые изменения в коре ведут также к изменению функциональной лабильности внутренних органов, сердечно-сосудистого аппарата и эндокринных желез. Все эти превращения сопровождаются и закрепляются соответствующими биохимическими обратимыми, а иногда и необратимыми процессами. Всем нам хорошо известно, но без павловского физиологического учения было непонятно, наличие функциональных расстройств, сопровождающих на первом этапе прогрессивный паралич, рассеянный склероз, закрытую травму черепа и другие патофизиологические нарушения. Более того, мы с сотрудниками показали, что при любой форме органического поражения центральной и периферической нервной системы всегда имеются функциональные нарушения нервной системы разной степени выраженности.

Учение И. П. Павлова о трех фазах травматического процесса в связи с его исследованиями функции больших полушарий при разных формах экстирпации дало нам, невропатологам, физиологическую основу патогенеза травм черепа. Как известно, первая фаза травматического процесса связана с возникновением запредельного охранительного торможения, вторая фаза соответствует выходу из этого разлитого охранительного торможения с более четкой относительной очаговостью поражения и третья фаза — это фаза восстановления или компенсации нарушенных функций. И. П. Павлов показал также роль рубца в создании постоянного очага возбуждения, а возможно, и постоянного очага торможения, если рассматривать последнее на основе учения Н. Е. Введенского о единстве процесса возбуждения и торможения, согласно которому торможение есть не что иное, как местное, длительное и не распространяющееся возбуждение. Этот очаг в силу изменения фазовых состояний коры по павловским законам индукции и приводит к периодическим генерализованным судорогам или травматической эпилепсии. Большой ошибкой наших отечественных невропатологов, изучавших патогенез травмы черепа и травматической эпилепсии (Л. О. Смирнов, Н. И. Гращенков, М. Ю. Раппопорт, П. И. Эмдин и др.), является то, что свои исследования и обобщения они проводили в полном отрыве от классического учения И. П. Павлова о трех фазах травматического процесса и травматической эпилепсии. Учет фаз травматического процесса, установленных И. П. Павловым, имеет исключительное значение не только для правильного понимания сущности патогенеза травм, но и для определения основных форм терапии.

Нужно полагать, что применение целебно-охранительной терапии будет наиболее эффективно в первую фазу травматического процесса, т. е. в ранние периоды травмы. В этом мы убедились на основании исследования, проведенного в нейрохирургической клинике в Минске в 1949—1950 гг., куда все больные с открытой и закрытой травмой черепа поступали в первый час травмы. Применение целебно-охранительной терапии давало исключительный эффект. Терапия сном была проведена более чем у 100 больных, а для оценки ее, помимо общеклинических наблюдений, были использованы динамические физиологические наблюдения; проверялись также отдаленные результаты спустя 6 и 9 месяцев после выписки. Эти исследования опубликованы нами в журнале «Невропатология и психиатрия».

Мы недооценивали также исключительное значение физиологического учения И. П. Павлова для понимания патогенеза нейроинфекций. Между тем, если учесть путь внедрения инфекта в организм, быстроту токсинообразования и пути циркуляции вируса и его токсинов, станет очевидной роль кожи с ее мощными экстерорецепторными приборами или слизистой оболочки носоглотки, кишечника и т. п. с мощной сетью инте-рорецепторов, значение их при циркуляции вируса и токсина в кровеносных и лимфатических сосудах; наконец, роль слизистых оболочек суставов и мышечной системы с их проприорецепторными аппаратами. С указанных рецепторов в первые секунды встречи с вирусом или токсином возникают соответствующие рефлексы, влияющие на функции различных отделов центральной нервной системы, в том числе и коры больших полушарий.

Не приходится много говорить о том, как резко изменяется функциональное свойство коры и подкорковых образований после проникновения вируса и его токсинов в паренхиму мозга. При изучении клещевых и комариных энцефалитов мы с сотрудниками установили поражение нейротропным вирусом всего мозга и даже всего организма (печень, сердце, легкие), хотя при этом можно было отметить большую или меньшую степень нарушения тех или других ядерных образований или передних рогов спинного мозга при клещевом энцефалите и полиомиэлите. Во всех случаях нейроинфекций в большей или меньшей степени поражается кора, причем результатом этих поражений являются различные расстройства высшей нервной деятельности.

В течении нейроинфекций с поражением головного мозга также отмечаются четкие фазы, физиологический механизм которых близок к павловским фазам травматического процесса, хотя и не тождествен. Учет этих фазовых состояний и своеобразного для каждой фазы процесса фазных нарушений корковой деятельности имеет большое значение как для пони-•мания динамики патогенеза, так и для патогенетической терапии.

Такие органические поражения нервной системы, как опухоли головного мозга или сосудистые поражения, исключительно богаты различными динамическим нарушениями корковой функции. С симптомами очага сочетаются общемозговые симптомы с постоянно меняющимся, а иногда неуклонно нарастающим внутричерепным давлением при опухолях и с богатством динамических расстройств мозга, особенно коркового кровоснабжения, возникающих на основании рефлекторного механизма, — при сосудистых поражениях мозга. Все многообразие органических поражений нервной системы представляет ценнейший материал для изучения патофизиологии высшей нервной деятельности при указанных заболеваниях. В качестве примера, основанного отчасти на нашем личном опыте, покажем, в каком направлении изменяются основные закономерности высшей нервной деятельности при органических поражениях нервной системы и с помощью каких средств и методов это можно установить.

Исследования силы, подвижности и уравновешенности раздражительных и тормозных процессов выявляют различные фазовые состояния коры, установленные Н. И. Красногорским и А. Г. Ивановым-Смоленским. Мы в 1949 г., исходя из указанных исследований, решили определить влияние этих фазовых состояний на моторную и секреторную функцию желудка у больных с опухолями головного мозга, а затем у лиц, перенесших травму черепа и страдающих травматической эпилепсией. При этом было установлено, что у больных с опухолями головного мозга и с нарастающим внутричерепным давлением в коре преобладают явления торможения, вплоть до возникновения различных гипнотических фаз, характерных для перехода от бодрствования к сну. Эти фазовые состояния коры больших полушарий ведут к изменению функционального состояния желудка и к снижению моторной секреторной деятельности. В противоположность этой категории больных у лиц, страдающих травматической эпилепсией с периодическими припадками, фазовые нарушения коры характеризуются преобладанием своеобразных доминантных очагов возбуждения, переходящих в генерализованные возбуждения и ведущих к нарушению индукционных отношений между корой и подкоркой. У этих больных, особенно в предприпадочном периоде, резко нарастает секреция и моторика желудка, которая слегка снижается в послеприпадочном периоде, оставаясь постоянно на высоком функциональном уровне.

Далее, мы провели специальные исследования на собаках, у которых были образованы желудочки по методу Павлова и Гейденгайна, а затем вызывались различные нарушения фазовых состояний коры больших полушарий. С этой целью применялся электрический ток, обусловливавший эпилептический припадок, большие дозы брома, кофеина и т. п. При исследовании секреции желудка подопытных собак были обнаружены любопытные закономерности ее изменения, полностью соответствовавшие фазовым изменениям коры. Секреция была то очень высокой или постоянно повышенной, то, наоборот, низкой. Результаты экспериментальных исследований, проведенных нами совместно с сотрудниками в Минске, были доложены на совещании по физиологии пищеварения в июне 1951 г. в Ленинграде и публикуются в трудах совещания. Наблюдения над больными с опухолями головного мозга и травматическими эпилептиками изложены в статье, которая будет опубликована в журнале «Невропатология и психиатрия». Не меньшие возможности представляются для изучения нарушений процессов иррадиации и концентрации в коре при различных органических поражениях нервной системы. Если исходить из классических опытов Н. И. Красногорского по изучению иррадиации и концентрации тормозного процесса и М. К. Петровой по изучению иррадиации и концентрации раздражительного (Процесса, то в условиях клиники эти процессы можно исследовать у больных, определяя динамику чувствительных расстройств, что отчасти и делает проф. Л. Б. Литвак в Харькове. Из статьи С. Н. Давиденкова, опубликованной в журнале «Невропатология и психиатрия», мы знаем, как демонстративно представлены нарушения индукционных отношений в самой коре и между корой и подкоркой при различных органических поражениях нервной системы. Следовательно, и эти закономерности высшей нервной деятельности могут быть предметом исследования в клинике нервных болезней, даже с помощью относительно простых методов исследования. Далее, при органических поражениях нервной системы можно исследовать анализаторную и синтетическую функцию больших полушарий.

Акад. И. П. Павлов учил нас, что анализ всякого раздражения, приходящегося на организм, начинается в периферическом конце коркового анализатора. Следовательно, нами может быть целиком использован весь арсенал средств и методов, с помощью которых можно исследовать функциональные свойства периферического отрезка коркового анализатора, особенно если эти методы дополнить методом условных рефлексов с применением двигательной методики, разработанной А. Г. Ивановым-Смоленским. Анализ периферического конца коркового анализатора должен быть безусловно дополнен анализом функциональных свойств самих корковых анализаторов. Например, наши сотрудники исследуют функциональные свойства зрительного анализатора методом оптической хронаксии в сочетании с методами определения функциональных свойств обонятельного анализатора, выявляя и характер взаимодействий между корковыми анализаторами. Повторяю, что дополнение всех многообразных средств и методов изучения функциональных свойств периферических анализаторов методом условных рефлексов даст возможность выявить характер нарушения анализаторной роли коры при различных органических поражениях нервной системы. Характер нарушения синтетической деятельности при этих заболеваниях может быть выяснен только с помощью методов условных рефлексов с применением указанной выше методики А. Г. Иванова-Смоленского.

Из работ И. П. Павлова и его учеников мы знаем, как быстро под влиянием различных раздражений нервная клетка коры переходит в состояние торможения с наступлением различных гипнотических фаз, дающих разные формы нарушения корковой деятельности по типу уравнительной, парадоксальной или ультрапарадоксальной фазы. Исследования этих фазовых состояний и их снятие с помощью снотворных средств, позволяющих преодолеть все три перечисленные фазы вследствие возникновения наркотической фазы, могут быть осуществлены в клинике нервных болезней при различных органических поражениях.

В ряде предыдущих выступлений указывалось на необходимость применения учения И. П. Павлова о патофизиологических нарушениях и о динамической функциональной локализации в коре головного мозга. Ввиду недостатка времени я не буду говорить о существе этого учения применительно к органическим поражениям нервной системы.

Теперь для всех нас ясно, что изучение афазии, агнозии и апраксии возможно только на основе проблемы второй сигнальной системы в ее взаимодействии с первой сигнальной системой. Учение И. П. Павлова о второй сигнальной системе и исключительные по своему теоретическому значению труды корифея науки И. В. Сталина по вопросам языкознания требуют от нас разработки совершенно новых методических приемов для изучения указанных выше форм нарушения (специфически человеческих функций мозга).

Все вышеизложенное показывает, что учение И. П. Павлова о высшей нервной деятельности может быть не только применено к исследованию функциональных поражений нервной системы, но и в не меньшей, а возможно, в большей степени использовано для анализа органических поражений нервной системы. При этом клиника органических поражений нервной системы должна изучать патофизиологию коры, незнакомство с которой толкало к психоморфологическому, узкому локализационизму, эмпирическому нозологизму и в конечном счете к метафизике и идеализму в теории и бесплодности в диагностике и терапии. Патофизиология высшей нервной деятельности, патофизиология коры больших полушарий является ведущим и организующим звеном центральной нервной системы в обеспечении связи организма с внешней и внутренней средой. Невропатология к настоящему времени подошла только к изучению подкоркового уровня и не стала по-настоящему невропатологией коры. Попытка исследования коры без учета павловского материалистического учения о высшей нервной деятельности неизбежно' толкала невропатологию на путь психоморфологизма и идеалистического психологизма. Достаточно вспомнить неудачные попытки наших непосредственных учителей в невропатологии Г. И. Россолимо, В. К. Хорошко и др. На основе материалистического учения И. П. Павлова о физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности, развитого его ближайшими учениками К. М. Быковым, Э. А. Асратяном, А. Г. Ивановым-Смоленским, М. А. Усиевичем и другими, в сочетании с экспериментальными исследованиями на животных по патофизиологии высшей нервной деятельности клиника нервных болезней сможет раскрывать сущность отдельных форм органических поражений нервной системы и разрабатывать далее павловскую патофизиологию высшей нервной деятельности человека. Это даст также возможность установить патогенез различных заболеваний нервной системы и разработать действенные формы патогенетической терапии.

Теперь всем ясно, что только на основе физиологического учения И. П. Павлова мы сможем преодолеть всю узость и неправильность представлений о так называемой каузальной и симптоматической терапии. Мы будем рассматривать все формы медикаментозной, физической, трудовой терапии, диэтологию и витаминологию, лечебную физкультуру и гимнастику в свете их патогенетического значения, а механизм их действия — на основе закономерностей физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности. Решающее значение как для применения различных форм терапии, так и для учета их эффективности имеет учение о типах нервной деятельности. Еще неясен вопрос, нужно ли при этом исходить из четырех типов нервной деятельности, сформулированных И. П. Павловым применительно к экспериментальным животным (хотя эти четыре типа нервной деятельности животных основаны на характеристике четырех темпераментов людей), или из трех типов — мыслительного, художественного и среднего, установленных И. П. Павловым в связи с учением о второй сигнальной системе человека. На эти вопросы хотелось бы получить четкий ответ от ведущих деятелей павловского физиологического направления. Каким путем можно решить все перечисленные задачи?

На данной сессии многие говорили о необходимости создания тесного союза между физиологами и клиницистами. Это правильно, но при одном условии: для прочности союза и успешности совместной работы союзники должны говорить на общем языке павловской физиологии, а для этого необходимо систематически изучать труды И. П. Павлова и его ближайших учеников — акад. К. М. Быкова, проф. Э. А. Асратяна, проф. А. Г. Иванова-Смоленского, проф. М. А. Усиевича и др. Кстати замечу, что я рекомендовал это невропатологам и психиатрам еще до объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР в связи с моей рецензией на книгу А. Г. Иванова-Смоленского «Очерки по физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности», напечатанной в журнале «Невропатология и психиатрия».

Для успешного применения физиологического учения И. П. Павлова в клиниках и больницах необходимо создать надлежащие условия в стационарах, хотя бы по примеру Макаровской районной больницы. Все клиники кафедр нервных болезней медицинских вузов и институтов усовершенствования врачей, как и клиники нервных болезней научно-исследовательских институтов должны располагать собственной экспериментальной базой для проведения экспериментальных исследаваний на животных по вопросам патофизиологии нервной системы и высшей нервной деятельности.

Большинство участников настоящей сессии — это счастливое поколение, которое пришло в дни Великого Октября 1917 г. без груза прошлого, защищало с оружием в руках советский строй, по призыву партии Ленина — Сталина овладевало в 20—30-х годах высотами науки и культуры, боролось за сталинские пятилетки, за большевистскую партийность в идеологии и науке, за нашу великую социалистическую родину в тяжелые годы войны.

На смену этому поколению придут молодые ученые, воспитанники сталинской эпохи, создатели и творцы науки великого коммунистического завтра. Преодолевая свои и чужие ошибки, мы будем, как и прежде, бороться за проведение идей ленинско-сталинской партии в науке, за павловскую материалистическую физиологию как теоретическую основу советской медицинской науки и советского здравоохранения, как составную и неотъемлемую часть великой, всепобеждающей и преобразующей теорий Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина.





А. Р. Лурия

Институт нейрохирургии имени академика Н. Н. Бурденко Академии медицинских наук СССР

Научные работники советской экспериментальной психологии и прежде всего психологи, работающие в клинике, должны включиться в перестройку медицины на павловских основах.

Изучая изменения в сложных формах человеческой деятельности, которые наступают при поражениях мозга и при восстановлении нарушенных функций, внося в клинику приемы эксперимента, советские психологи могут оказать существенную помощь в анализе сложных клинических фактов и в приближении их к точному научному исследованию. Однако эта работа будет плодотворной лишь в том случае, если психологи преодолеют свои ошибки и решительно порвут с длившимся столетия своим обособлением от физиологического изучения мозга. Необходимо, следуя заветам И. М. Сеченова и И. П. Павлова, приблизить эксперимент к физиологическому анализу фактов, чтобы за выделяемыми в психологическом эксперименте изменениями деятельности были отчетливо видны те нарушения нейродинамики, которые лежат в их основе.

Нужно признать, что такая работа по павловской перестройке психологии по-настоящему началась только после исторической объединенной сессии Академии наук СССР и

Академии медицинских наук СССР. Психологи, много сделавшие в области психологического анализа процессов обучения: и воспитания, восстановления нарушенных функций, уточнения симптомов мозговых нарушений, не смогли подвести под свою работу научную основу.

Не поняв, что задача клиники состоит не в том, чтобы сопоставить сложные нарушения, выраженные в психологических понятиях, с определенными анатомическими очагами, а в том, чтобы дать физиологический анализ изменений сложных психических процессов, многие психологи нередко проводили в нервной и психиатрической клинике направление «мозговой патологии».

Я могу указать лишь одну область работы, к которой я имею прямое отношение и в которой я допустил серьезные ошибки, совершенно справедливо отмеченные на этом заседании.

Советские психологи нередко высказывались против попыток относить непроанализированный симптом или сложную, выраженную в психологических понятиях форму деятельности человека к узко ограниченному участку мозга, указывая, что прямая локализация в узких корковых «центрах» таких общественно сложившихся форм деятельности, как письмо, чтение, счет или еще больше мышление и речь, является возрождением давно оставленных представлений идеалистической «психологии способностей». Они настойчиво предлагали расчленять эти сложные процессы на их составные элементы, пытаясь подходить к этим сложным видам деятельности как к результату нарушения целых сложных систем в работе коры головного мозга.

Однако и эти попытки психологов расчленить до конца сложные явления и найти их мозговую организацию не привели к успеху, что было связано с отрывом психологов от павловского учения.

Вместо того чтобы сочетать свою работу с павловским физиологическим анализом сложных фактов мозговой динамики, накладывая патофизиологический узор на мозговую канву, психологи практически оставались на старых позициях, продолжая относить к мозгу уже не сложные, а элементарные психологические понятия. Таким образом, они оказывались в плену зарубежных идеалистических концепций, фактически продолжая итти по порочным путям психоморфологии.

Все это я должен полностью отнести и к себе, в частности, к моим книгам о травматической афазии и о восстановлении функций мозга после ранений. Эти книги написаны не с павловских позиций и исходные установки их являются поэтому неправильными.

Вместо того чтобы проанализировать обширный материал по нарушению и восстановлению речи после ранений мозга в свете учения И. П. Павлова о работе корковых анализаторов и той удивительной пластичности мозга, на которую он много раз указывал, я, действительно, стал на ложные пути. Некритически следуя традициям зарубежной идеалистической неврологии и, в частности, реакционным идеям Кемпбелла, Форстера о наличии в мозговой коре первичных (проекционных) и вторичных (психомоторных или психосензорных) зон и порочным взглядам Фултона о функциях премоторной зоны, я стал искать причины симптомов нарушения слухового, зрительного или двигательного синтеза, с которыми я встречался в клинике, в поражении этих зон.

Этим я продолжал неправомерно «накладывать непространственные понятия современной психологии на пространственную конструкцию мозга» и фактически оставался в кругу идеалистических схем, которые закрывали пути для плодотворного физиологического анализа фактов.

Не исходя в этих работах из павловского учения о двигательном анализаторе и пытаясь опираться на ложные физиологические концепции П. К. Анохина и Н. А. Бернштейна, которые не имеют ничего общего с павловским анализом фактов, я, естественно, не смог выработать и настоящего научного подхода к различным формам двигательных расстройств и ограничивался психологическим истолкованием факта там, где дело должен был решать эксперимент.

Наконец, я подходил в этих работах к отдельным симптомам речевых расстройств с позиций статической локализации. Я не руководствовался при анализе афазий павловским учением о взаимоотношении двух сигнальных систем и его изменении при патологических условиях. А ведь именно это учение является подлинным ключом к пониманию как проблемы афазии, так и процессов восстановления функций речи и компенсации дефекта, которыми я занимался долгое время. Ведь каждое нарушение слухо-речевых отделов коры вызывает такие сдвиги во взаимоотношении двух сигнальных систем, без которых понять явления афазии невозможно. Естественно, что ни попытка создать теорию афазических расстройств, ни попытка научно осмыслить весь богатый процесс восстановления функций мозга, над которым пришлось так много работать, не дали нужных результатов.

Отмежевание от павловской физиологии и попытки искать опору в зарубежной идеалистической неврологии заводили в тупик и неизбежно должны были привести к серьезным творческим неудачам. Поэтому-то в области изучения нарушений высших корковых функций продолжался тот застой, преодолеть который можно было только на основе павловского физиологического эксперимента.

Вот почему еще в своем выступлении на объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук

СССР я признал порочность теоретических концепций этих моих работ и направил дальнейшие усилия на то, чтобы встать на твердую почву павловского исследования. Для этого нужно было, полностью перестроив работу психологической лаборатории, сблизить объективный психологический эксперимент с физиологическим. Необходимо было преодолеть узкий локализационизм, перестать прямо сопоставлять описательные психологические понятия с ограниченными участками мозга и суметь за изменениями сложных форм деятельности увидеть подлинные нарушения нейродинамики, которые их вызывают. Только идя таким путем, можно преодолеть порочную теорию «мозговой патологии», противопоставив ей подлинно научные факты.

Ограничусь приведением нескольких фактов, полученных нами за последнее время.

Опыты, поставленные нами частично с Л. Н. Федоровым, частично с сотрудниками лаборатории экспериментальной психологии Института нейрохирургии, которая работает в теснейшем контакте с лабораторией физиологии высшей нервной деятельности, показали, какое богатство и разнообразие фактов кроется за нарушением произвольных движений и предметных действий. Раньше они описывались с помощью субъективных психологических понятий или трактовались психоморфологически, но физиологического объяснения не получали. В одних случаях грубых очаговых поражений мозга эти нарушения оказывались следствием тормозных фазовых состояний всей динамически измененной коры головного мозга, и тогда слабый раздражитель (например, приказ произвести то или иное движение, произнесенный шопотом) вызывал нужное движение, в то время как сильный раздражитель оставался без ответной реакции. Нередко можно было видеть, как введение минимальной дозы кофеина изменяло картину, позволяя получить движение там, где его нельзя было вызвать при обычном состоянии больного. Иногда за нарушениями произвольного действия открывалось резкое нарушение подвижности, патологическая инертность нервных процессов, которая по-разному изменяла сложные формы деятельности, то выявляясь в пределах одного анализатора, то распространяясь на соседние, то ограничиваясь элементарными видами работы двигательного анализатора, то переходя на вторую сигнальную систему, резко нарастая при послеоперационном отеке и значительно снижаясь при дегидратации. Наконец, в ряде случаев за нарушением произвольного действия отчетливо выступало грубое изменение взаимоотношения двух сигнальных систем, речь начинала утрачивать свою подлинную сигнальную, регулирующую функцию, ее нормальная связь с действием нарушалась. В таких случаях удавалось вызвать движение экспериментально, адресуясь непосредственно к первой сигнальной системе больного, опираясь на его кинестезию, воспроизводя прежние, закрепленные связи. Но двигательные акты резко нарушались, как только делались попытки вызвать движение по заранее данной речевой инструкции.

Тщательное исследование, в котором, наряду с изучением двигательных реакций больного, разработанных А. Г. Ивановым-Смоленским, были использованы другие приемы экспериментального изучения соотношения речи и действия, показало, как много получает клиника от такого эксперимента и каким бесплодным было простое описание нарушения «произвольного движения» в субъективных понятиях или, что хуже, отнесение его за счет функции какого-либо участка мозга, который якобы обладает недоступной для физиологического анализа функцией «спонтанности» или «мотивации».

Во всех этих случаях новый, павловский подход к явлениям действительно освобождает нас от прежних ложных позиций узкого локализационизма. За бедными описательными фактами «агнозий», «апраксий» или «афазий» начинают выступать богатейшие патофизиологические механизмы, доступные точному исследованию, и эксперимент начинает оказывать неоценимую помощь клинике.

Психологический эксперимент сочетается здесь с патофизиологией высшей нервной деятельности человека, и обе лаборатории начинают работать в теснейшем единстве.

Нет никаких сомнений, что, только идя таким путем глубокой (но отнюдь не декларативной) перестройки всей нашей работы на основе учения И. П. Павлова, мы сможем полностью изжить прежние ошибки и ликвидировать отставание нашей области науки. Это и будет осуществлением заветов И. П. Павлова, который в своем предисловии к последнему изданию «Двадцатилетнего опыта» писал, что наступает время, когда «Физиология, патология с терапией высшего отдела центральной нервной системы и психология с ее практическими применениями действительно начинают объединяться, сливаться, представляя собой одно и то же поле научной разработки и, судя по результатам, к их вящей взаимной пользе» 1. Я хочу надеяться, что это время теперь наступило.



А. М. Гринштейн

II Московский медицинский институт имени И. В. Сталина

Целью настоящего заседания является критика всего того ложного, что было допущено невропатологами и психиатрами до настоящего времени. Я остановлюсь только на двух вопросах.

Первый вопрос — о локализации функций. В продолжение последних 100 лет существовали две основные точки зрения по этому вопросу. Согласно первой, в коре нет локализации функций; согласно второй, в коре существуют резко отграниченные комплексы клеток, каждый из которых регулирует целиком какую-то функцию, т. е. проводился принцип статической локализации функций.

И. П. Павлов создал, как известно, новую концепцию. Он показал, что функциональная локализация существует, но не статическая, а динамическая. Деятельность различных комплексов нервных клеток — нейронов может вызывать реакции со стороны одного и того же органа.

В зависимости от ситуации, т. е. от того, какие анализаторы в данный момент возбуждаются, а также от того, в каком состоянии находится в данный момент вся нервная система, изменяется структура коркового рефлекса. Кортикальная же часть этой рефлекторной дуги создается не только основным ядром анализатора, но и нейронами, разбросанными по поверхности коры.

В настоящее время мы имеем ряд морфологических, экспериментальных и клинических данных, которые подтверждают безусловную правильность этой точки зрения.

Но, несмотря на это, почти все наши невропатологи придерживались старой концепции статической локализации. Должен сказать, что и я шел в основном по этому ложному пути.

Правда, в своей монографии «Пути и центры нервной системы» я на основании самих фактов приходил иногда к концепции И. П. Павлова. Например, я писал: «Таким образом, вся кора является в известной мере моторной, но функционально наиболее важным, создающим изолированные движения, является двигательный корковый центр передней, центральной извилины», т. е. приходил к концепции И. П. Павлова о существовании в коре ядра и рассеченных элементов анализатора.

К тем же выводам я пришел и на основании изучения вегетативных реакций при поражениях коры. Я указывал, что нет единого сосудодвигательного или потоотделительного центра в коре головного мозга. При действии различных раздражителей рефлекторная дуга замыкается в различных участках коры, давая тот же конечный эффект на периферии. Непризнание этого факта являлось и ошибкой В. М. Бехтерева.

Таким образом, самые факты, которые я наблюдал, приводили меня к динамической концепции И. П. Павлова. Но моя ошибка заключалась в том, что я не сознавал, что мои выводы — это применение к отдельным конкретным случаям общей концепции И. П. Павлова о динамической локализации. И в разделе моей книги о принципах локализации я не указал на значение учения И. П. Павлова о локализации в целом.

Из этого следует, что мы, рассматривая вопрос о локализации синдромов, который составляет существенную часть клинической неврологии, должны пересмотреть известные нам факты в свете концепции о локализации функций И. П. Павлова, а в нашей научной работе — итти по пути толкования болезненных моментов, которые мы изучаем на основе этой концепции.

Так, например, если при изучении элементарных нарушений зрительной функции мы, поскольку речь идет о коре, ставили вопрос лишь о нарушении функций поля 17, то теперь мы должны ставить вопрос и о роли других участков коры. Аналогичная задача возникает и при изучении семиотики поражений всех других анализаторов. Таким образам, должна быть переработана вся наша топическая диагностика.

Теперь относительно вопроса о вегетативной нервной системе. В этом отношении делалось много ошибок. Ряд авторов, как справедливо отмечено в выступлениях, совершенно отделял вегетативную нервную систему от соматической.

Я придерживался в этом отношении той точки зрения, что соматическая и вегетативная нервная система могут быть разделены только в последнем нейроне. Каждая клетка центральной нервной системы, в том числе и коры, за исключением клеток периферического нейрона, т. е. клеток переднего бокового рога спинного мозга и гомологичных им клеток ствола, как я утверждал, является соматической и вегетативной, она посылает импульс одновременно и клеткам переднего рога, и клеткам бокового рога, реализуя какую-либо функцию, которая всегда складывается из вегетативного и соматического компонента.

Мне кажется, эта точка зрения уничтожает всякий дуализм в вопросе о взаимоотношениях соматической и вегетативной нервной системы, указывает на функциональное единство нервной системы.

Следующий вопрос — это вопрос о взаимоотношениях коры и подкорки. Я работал 15 лет над изучением вегетативных функций, и полученные мной результаты приводили меня полностью к утверждению принципа, установленного работами И. П. Павлова и в дальнейшем К. М. Быкова, что коре принадлежит руководящая роль в рецепции деятельности всех органов и тканей организма. На это я неоднократно указывал в своих работах.

Однако, подходя к решению отдельных клинических проблем, я не всегда достаточно оценивал роль коры. Так, например, в своих работах о каузалгии я характеризовал ее как спинально-стволовой синдром. Теперь я считаю, что это неправильное определение, что роль коры в патогенезе этого заболевания следовало подчеркнуть больше. И если уже давать короткую характеристику каузалгии с точки зрения патогенеза, то следовало ее охарактеризовать как кортикально-спинальностволовой синдром. То же самое относится к гипертонии. В первой своей работе я подчеркивал роль продолговатого мозга в патогенезе гипертонии, недостаточно учитывая роль коры. Правда, в последующих работах я указывал на роль коры в патогенезе гипертонии.

Следующий вопрос — о взаимоотношениях симпатического и парасимпатического нерва, вопрос об их антагонистическом действии. Несомненно, этот антагонизм многими авторами понимался очень примитивно. В самом деле, антагонизм существует только на периферии. В условиях эксперимента, когда раздражается .изолированно один антагонист, например, при раздражении электрическим током шейного симпатического нерва, это ведет к расширению зрачка. В целостном же организме импульсы, идущие из центра к агонисту, одновременно по принципу реципрокной иннервации идут и к антагонисту, понижая его тонус и тем создавая наиболее благоприятные условия для активности антагониста. Поэтому в конечном счете антагонизм периферических аппаратов является выражением их функционального синергизма.

Перехожу к учению о так называемой симпатико- и ваготонии.

Я критиковал его неоднократно, но не указывал на самое главное, а именно: когда вы вводите пилокарпин, адреналин и атропин, то вы действуете на периферические симпатические или парасимпатические нейроны. Вследствие этого указанные пробы не могут дать характеристику функционального состояния реактивности нервной системы. Они определяются в основном не периферией, а центром. Этим и объясняется, то что сотни авторов, применяя такие пробы, получали очень скудные результаты.

Чтобы выяснить состояние реактивности какой-либо функциональной системы, нужно изучать состояние всех ее звеньев и прежде .всего корковых. А это можно сделать, только применяя условнорефлекторный метод. Поэтому вся методология исследования вегетативной нервной системы должна быть перестроена на этой новой основе, учитывающей роль коры как фактора, определяющего состояние всей функциональной системы.

При этом, касаясь состояния той или другой функциональной системы, например, вазо-моторной, нужно отказаться от понятия «тонуса», т. е. не говорить о ваго- и симпатикотонии, а пользоваться для этой цели теми понятиями, которые созданы И. П. Павловым для характеристики корковых процессов, т. е. говорить о силе, уравновешенности и подвижности соответствующих систем.

Так, указывая, что у гипертоника вазоконстрикторная система сильная, инертная и неуравновешенная, мы даем ей гораздо более правильную характеристику, чем тогда, когда говорим о симпатикотонии, как это делается обычно.

Последний вопрос — о терапии заболеваний нервной системы с преимущественно вегетативными нарушениями. Необходимо обратить внимание на то, что, наряду с лечением прерывистым сном, которое при этих заболеваниях имеет большое значение, не следует забывать и о методах, действующих на периферию, в виде новокаиновых блокад, а также внутривенных вливаний новокаина, которые именно в комбинации со сном могут быть особенно полезны.

Наконец, нужно остановиться на вопросе об оперативном вмешательстве на симпатической и парасимпатической нервной системе.

Как известно, в настоящее время господствует отрицательное отношение к этим вмешательствам. Однако я уже годы работаю в этом направлении и изучил сотни больных, которые подвергались операции на симпатической нервной системе. И я видел, как таким путем спасали этим людям жизнь или избавляли их от инвалидности, особенно при эндартериитах. Я наблюдал многих больных, которым хотели ампутировать конечности, а после операции на симпатической нервной системе ограничивались только ампутацией пальцев.

Я видел больных и с другими заболеваниями, при которых эта операция помогает. Ряд нейрохирургов, которые начали работать в данном направлении, не прекратил работы, так как они видят, что эти операции приносят пользу. Появились уже сообщения и в печати, например, проф. А. Н. Бакулева.

По моему мнению, нельзя полностью отказываться от этого метода. Полагаю, что операция симпатэктомии ни в какой мере не противоречит павловскому учению, так как, прерывая связь коры с больным органом, мы уничтожаем возможность получения им патологических импульсо-в из коры.

Не думаю, чтобы эти операции противоречили и принципу щадящей терапии, если ценой операции удается спасти больного от инвалидности, а иногда и от гибели.

Поэтому я обращаюсь к тем, кто является принципиальным противником этой операции, с предложением ознакомиться с ее результатами. В то же время я обращаюсь с призывом и к сторонникам этой операции относиться к ней серьезно, применять ее только в тех случаях, когда все методы консервативной терапии оказываются бесплодными и когда речь идет о спасении больного от смерти или избавлении его от тяжелых страданий.

Нужно признать, что почти каждый из нас, в том числе и я, недостаточно знали учение И. П. Павлова, недостаточно стремились реализовать его в своей научной работе и в практике. Перед нами стоит неотложная задача — изучить труды И. П. Павлова и, приступая к разработке какой-либо теоретической или практической проблемы, спросить себя, что говорил и думал по этому поводу И. П. Павлов.

Необходимо объединить наши силы, чтобы поднять мышление на более высокий уровень, от изучения семиотики итти к пониманию этиологии и патогенеза заболевания не только через морфологию, но и через физиологию. И если никто из нас, врачей, не может стать физиологом, то каждый должен стать теоретически мыслящим врачом, и к этому я всех призываю.



И. Н. Филимонов

Институт мозга Министерства здравоохранения СССР

Я остановлюсь на весьма важном вопросе — на значении, которое придавал И. П. Павлов морфологии в развитии неврологии.

Мы знаем, что И. П. Павлов резко возражал против попыток наложения «беспространственных понятий современной психологии» на «материальную конструкцию мозга», тем самым решительно отрицая психоморфологизм во всех его проявлениях. Локализацию функций И. П. Павлов представлял в очень сложных формах, совершенно не соответствующих положениям узкого локализационизма.

Я не буду останавливаться на его учении о чрезвычайно сложной конструкции анализатора, о перекрытии корковых концов анализатора и на основных положениях его учения о нервизме, которое совершенно непримиримо с позициями механицизма.

Но это только одна сторона учения. И. П. Павлова. Если ограничиться только ею, значит, совершенно не понять учения И. П. Павлова.

Оценивая столь высоко интегративную деятельность коры больших полушарий и выступая против узкого локализационизма, И. П. Павлов в то же время всегда оставался непримиримым противником эквипотенциализма. Это и не могло быть иначе, поскольку только концепция тесной связи функции с конструкцией соответствует рефлекторной теории с ее детерминизмом. Это очень хорошо понимал и Лешли, с которым полемизировал И. П. Павлов, и Лешли, отстаивая позиции эквипотенциализма, стремился доказать, что «рефлекторная теория стала теперь скорее препятствием, чем пособником прогресса» при изучении церебральных функций мозга и что большое значение имеет положение Спирмена: «интеллект есть функция какой-то недиференцированной нервной энергии».

И. П. Павлов связь функции с конструкцией признавал в отношении самых малых деталей. В то же время его локализационизм оставался столько же далеким от узкого локализационизма, как и от антилокализационизма. В этом заключается сущность учения И. П. Павлова о локализации, диалектически учитывающего значение и целого, и части в деятельности организма.

Локализационизм Павлова определяет и его отношение к вопросам морфологии: «...непременная связь конструкции с динамикой» всюду подчеркивается им как необходимейшее условие разработки рефлекторной теории. «Функция связи как внутренних, так и внешних соотношений в организме осуществляется в нервной системе, представляющей видимый аппарат. На этом, конечно, аппарате разыгрываются динамические явления, которые и должны быть приурочены к тончайшим деталям конструкции аппарата» 1. Подводя итоги экстирпационным опытам, И. П. Павлов говорит: «....когда видят все это, можно ли не проникнуться прежде всего первостепенным значением именно конструкции больших полушарий в основной задаче организма правильного ориентирования в окружающей среде, уравновешения с ней. После этого как сомневаться и в дальнейшем значении более подробных черт конструкции!» 45.

Этим высказываниям соответствует и то большое значение, которое И. П. Павлов придавал морфологическим исследованиям, его настоятельное требование вести все более углубляющееся гистологическое изучение и рядом с ним и «физиологическое исследование деятельности больших полушарий с ближайшим примыкающим к ним отделом головного мозга, чтобы мало-помалу связывать одно с другим, конструкцию с функцией» 46.

Выполняется ли это требование в настоящее время, сочетается ли в надлежащей мере работа физиолога и клинициста с изучением морфологии коры больших полушарий? На этот вопрос приходится, к сожалению, ответить отрицательно. Морфологические соотношения не только не принимаются во многих случаях во (внимание, но и сама морфология вызывает к себе нередко чувство недоверия. Недавно в весьма ответственной редакционной статье журнала «Невропатология и психиатрия» (т. XX, вып. 6, 1951) с поразительным, выражаясь мягко, простодушием ставился знак равенства между «цитоархитектоническими» и «узколокалистическими позициями». Авторы, видимо, основательно забыли или не хотят помнить, о той высокой оценке, которую И. П. Павлов давал как раз достижениям цитоархитектоники, в которых он находил новое подтверждение правильности рефлекторной теории. Но разве и сам Павлов не подвергался не так давно обвинениям в механицизме на том только основании, что он был локализационистом, и по той только причине, что «критики» не умели разобраться в различии между локализационизмом И. П. Павлова и узким механистическим локализационизмом?

То же в настоящее время (повторяется и в отношении архитектоники. Разумеется, весь материал, касающийся архитектоники, свидетельствует в пользу локализационизма. Но можно ли говорить об узком локализационизме, если кора больших полушарий состоит из образований чрезвычайно различною строения, начиная с примитивных формаций древней коры и кончая сложнейшими по строению формациями новой коры! Разве рефлекторная теория И. П. Павлова с ее детерминизмом не находится в столь же резком противоречии с эквипотенциализмом и разве локализационизм, постулируемый данными архитектоники, обязательно должен быть узким локализационизмом?

Находящийся в нашем распоряжении морфологический материал, и особенно материал эволюционной морфологии, свидетельствует столь же определенно о неправильности положений узкого механистического локализационизма, как и о неправильности положений антилокализационизма. Эволюционная морфология показывает (и мы об этом много писали), что нет «абсолютной» локализации в понимании Бродмана и Фогта, вообще не уделявших внимания вопросам эволюции, а существует только относительная локализация (в коре больших полушарий и что все области коры выполняют многочисленные функции.

Разве это примиримо с узким локализационизмом? И разве примирим с узким локализационизмом выдвинутый нами в свое время на основании изучения процессов индивидуального и видового развития коры больших полушарий принцип межуточных формаций, выражающий по сути дела в морфологическом аспекте учение И. П. Павлова о «захождении друг за друга» корковых анализаторов?

Разумеется, все эти анатомо-физиологические сопоставления пока еще имеют только очень общий характер, и от «связывания конструкции с функцией» в сколько-нибудь полной мере мы еще очень далеки. В порядке самокритики следует также признать, что морфология еще и в настоящее время недостаточно использует наследие И. П. Павлова и не всегда в должной мере критически оцениваются работы, занимающие чуждые учению И. П. Павлова позиции. Так, в «Руководстве по цитоархитектонике» в естественном стремлении упомянуть возможно большее число отечественных исследователей, разрабатывающих вопросы локализации, мы без должной критики привели ряд авторов, работы которых проникнуты психоморфологизмом. Несомненно, более критическое отношение к уклонениям от учения И. П. Павлова и надлежащее использование его богатейшего наследия позволят достигнуть в области изучения конструкции коры больших полушарий еще больших результатов, чем те, которые мы имеем в настоящее время.

Однако для достижения этих результатов необходимо изучению морфологии коры больших полушарий уделять столь же большое внимание, как и изучению физиологии. Если не учитывать в должной мере данные морфологии, учение о мозге неизбежно будет приводить к отрыву функций от материального субстрата, к идеалистическим или грубомеханистическим представлениям, к обвинению последователей рефлекторной теории в механицизме и к тому подобным ошибкам, которых, к сожалению, у нас было немало. Следует твердо помнить, что из рефлекторной теории И. П. Павлова с ее детерминизмом отнюдь не вытекает отрыв от морфологии. Путь, указываемый учением И. П. Павлова, — это путь выявления «соответствия между динамическими явлениями и деталями конструкции».





Л. A. Кукуев

Институт мозга Министерства здравоохранения СССР

Знание морфологии нервной системы весьма важно для изучения клиники нервных и психических болезней.

Изучение цитоархитектоники но многом способствовало развитию материалистических представлений о строении и деятельности мозга, о единстве конструкции и динамики. «Разве на наших глазах, — писал И. П. Павлов, — цитоархитектоника коры больших полушарий не представилась совсем недавно чрезвычайно сложной и разнообразной и разве все эти многочисленные вариации в устройстве отдельных участков коры — без определенного динамического значения?!» 1. Ссылаясь на данные цитоархитектоники, И. П. Павлов критиковал, в частности, Лешли за теорию однозначности (эквипотенциальности) коры мозга.

Наибольшие успехи в области изучения цитоархитектоники были достигнуты в 70-х годах прошлого столетия. И. П. Павлов писал: «Относительно коры больших полушарий, начиная со славной эпохи семидесятых годов прошлого столетия, были получены первые несомненные данные о детальной связи деятельности ее с ее конструкцией» 47.

Позднее в буржуазных странах изучение цитоархитектоники вступило на метафизический путь, на путь одностороннего развития, дробления коры на все большее количество полей, попыток установления непосредственной связи сложных психических функций с определенными полями (узкий локализационизм). Выделив цитоархитектонику и миэлоархитектонику как самостоятельную отрасль науки, оторвав их от изучения всей нервной системы, всего организма, Бродман, Фогт и др. неизбежно пришли к идеализму. Особенно это касается Фогта, который проповедовал психофизический параллелизм.

В американо-английской неврологии, которая незаконно претендует на приоритет в области изучения цитоархитектоники, последняя находится на низком уровне. Цитоархитектоника используется там идеалистической физиологией (Фультон и др.) для обоснования ложных теорий. Вместе с устаревшими, почти столетней давности идеями Джексона об эволюции и «диссолюции» 48 нервной системы, о локализации функций, вместе с неприкрытой мистикой современного фрейдизма все это составляет «теоретический» фундамент невропатологии и психиатрии в США и Англии.

Институт мозга не дал критической оценки указанных ошибочных теорий, хотя имел для этого достаточно данных. Причиной является, то что институт сам не был свободен от ошибок.

Основная ошибка его заключалась в том, что, разрабатывая проблему локализации функций в коре головного мозга, он сделал цитоархитектонический метод одним из главных методов изучения этой проблемы, не руководствуясь при этом учением И. П. Павлова о высшей нервной деятельности.

Только представления о динамической локализации функций в коре головного мозга, созданные И. П. Павловым, являются научно обоснованными. Институт не руководствовался взглядами И. П. Павлова на локализацию функций. Это привело к узкому локализационизму, пережитки которого в институте сохранились до сих пор, несмотря на борьбу советских ученых с крайними представителями этого направления Клей-стом, Корнмюллером и др.

В книге, выпущенной Институтом мозга, «Цитоархитектоника коры большого мозга человека», где подытожен большой фактический материал, можно обнаружить, однако, ряд положений, характеризующих направление узкого локализационизма. Особенно это относится к разделам о функциональном значении областей мозга. Так, в статье С. М. Блинкова «Височная область» (стр. 378) указано, что, по А. С. Шмарьяну, «территория, расположенная на границе височной, теменной и затылочной области, связана с высшими формами восприятия внешнего мира». Там же сказано, что «М. О. Гуревич (1940) при изучении двух случаев болезни Пика установил, что поля 37, 20 и 21 находились в числе наиболее резко пораженных, границы поражений соответствовали в значительной мере границам полей». Далее автор говорит, что эти данные и «открывают путь для плодотворных клинико-анатомических сопоставлений». В статье Н. С. Преображенской и И. Н. Филимонова «Затылочная область» так называемые пространственные нарушения связываются с поражениями полей 19, 39 и 37.

В книге помещена статья М. О. Гуревича «Значение цитоархитектоники коры большого мозга в психиатрии», в которой автор стоит целиком на позиции психоморфологического направления.

Зарубежная цитоархитектоника строилась на методологически чуждых нам исходных позициях; она метафизична в своей основе и содержит много положений, не только не совместимых с учением И. П. Павлова, но прямо враждебных ему. Сюда относится признание линейно резких границ между полями, стремление доказать точное совпадение функциональных границ с анатомическими границами полей, попытки точной анатомической локализации различных видов интеллектуальной одаренности, деление коры на принципиально различные двигательные и чувствительные зоны, признание первичных, вторичных и третичных зон коры и т. д.

Сотрудники института в своих работах о цитоархитектонике мозга часто некритически принимали некоторые из этих положений. Немало ложных положений было использовано невропатологами и психиатрами и вошло в учебники, иногда в еще более упрощенном виде. Так, в учебнике X. Г. Ходоса указывается, что локализация функций в коре головного мозга в общем соответствует делению коры на области и поля, а кора рассматривается как «комплекс ареальных механизмов».

В лучшем из существующих учебников нервных болезней Е. К. Сеппа, М. Б. Цукера и Е. В. Шмидта (1950) кора мозга ненаучно делится на две принципиально различные области — переднюю и заднюю (гностическую и праксическую), двигательная кора не рассматривается как двигательный анализатор, поле 9 «содержит ассоциации умений», решение в сознании практической задачи, «очевидно, проходит... в полях 10 и 46». Таких примеров можно привести много.

А. М. Гринштейн в книге «Пути и центры нервной системы» ошибочно подчеркивает, что «развитием цитоархитектоники создана морфологическая база для локализациониых теорий».

Одностороннее (без учета павловской физиологии) использование морфологических данных характерно для различных идеалистических течений в неврологии.

Причина этого заключается в том, что сама морфология мозга, оторванная от физиологического учения И. П. Павлова, не опирающаяся на него, таит в себе опасность метафизического представления о коре как механической сумме деталей строения или их комплексов (например, топистические единства Фогта).

Сотрудники института, не вооруженные в свое время учением И. П. Павлова, оказались теоретически бессильными против таких попыток и поэтому не выступили пробив психоморфологического направления «мозговой патологии» и других антипавловских теорий, против использования морфологических данных для обоснования подобных «теорий» (А. С. Шмарьян, М. О. Гуревич, Н. А. Берштейн, А. Р. Лурия, теория функциональной асинапсии Н. И. Гращенкова).

Советская морфология и, в частности, цитоархитектоника, имеющая значительные достижения в изучении структуры мозга, иногда использовались для подкрепления различных псевдонаучных теорий только потому, что не имела сколько-нибудь удовлетворительной теории.

Не получили своевременной поддержки ни со стороны сотрудников института, ни со стороны ведущих невропатологов товарищи, выступавшие с критикой «мозговой патологии» и психоморфологического направления (А. Г. Иванов-Смоленский, Б. Н. Маньковский, А. В. Снежневский и др.)

К объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, посвященной физиологическому учению И. П. Павлова, институт пришел неподготовленным. После сессии в институте была пересмотрена тематика в направлении освоения учения И. П. Павлова, однако перестройка до последнего времени проводилась крайне медленно. Руководство института своевременно не возглавило коллектив научных сотрудников института для критики антипавловских положений в науке о мозге.

Научные сотрудники не критиковали широко в печати реакционные взгляды буржуазных исследователей, не подвергали критике и собственные работы, хотя учение о цитоархитектонике коры мозга долгое время находилось под влиянием буржуазных исследователей (Фогт, Бродман, Экономо и др.).

Проведенная в институте критика работ Фогта и Бродма-на, а также книги «Цитоархитектоника коры большого мозга», являющейся работой Института мозга, не стала еще достоянием неврологической общественности. Не помогли институту и рецензии А. Р. Лурия 1 и А. Д. Зурабашвили 49.

Развитие морфологии мозга должно способствовать дальнейшему развитию физиологии нервной системы, клиники нервных болезней.

Еще В. Г. Белинский (в статье «Взгляд на русскую литературу 1846 года») писал: «Психология, не опирающаяся на физиологию, так же несостоятельна, как и физиология, не знающая о существовании анатомии» 50.

Для успешного развития советской психиатрии и невропатологии необходима помощь теоретических институтов, в том числе и института, разрабатывающего морфологию на основе учения Павлова.

Для того чтобы институт мог успешно выполнить эту роль, нужна не только глубокая идейная перестройка, глубокое усвоение учения Павлова и на этой основе перестройка всей системы научной работы, но и помощь физиологов и всей невропатологической и психиатрической общественности, широкая критика в печати трудов института, обсуждение трудов института на творческих дискуссиях. Институту нужно в тесном содружестве с физиологией и клиникой разрабатывать проблему соотношения между динамикой нервных процессов и конструкцией мозга (А. Г. Иванов-Смоленский).

Институт должен всеми способами изучать связи между клеточными образованиями мозга, ибо, как говорил Павлов, «анатомическое распределение драгоценно, когда различные сорта волокон распределяются по отдельным анатомическим единицам, оно сообщает тогда физиологическим заключениям наивысшую убедительность. В противном случае анатомический факт не имеет ни малейшего значения» 1.

И. П. Павлов всегда указывал на «непременную связь конструкции с динамикой»; в то же время он отмечал: «В силу разницы метода изучения конструкции и динамики исследование естественно большей частью раздваивается между гистологом и физиологом» 51. Критикуя Лешли, Павлов пишет: «Если бы стоять на точке зрения нашего автора..., то пришлось бы пригласить гистологов мозга бросить их дело как ненужное, бесполезное. Кто не остановится перед таким выводом?» 52.

Морфология должна быть перестроена на основе учения И. П. Павлова, на основе советского творческого дарвинизма И. В. Мичурина, на основе критического усвоения всего предыдущего опыта морфологии нервной системы, на основе критического использования славных традиций и богатого научного наследства русских морфологов нервной системы — Н. М. Якубовича, В. М. Бехтерева, В. А. Беца, С. А. Суханова и др., на основе применения марксистско-ленинского диалектического метода.

Должен быть поддержан и всемерно развит экспериментальный метод исследования, в том числе морфологический эксперимент, создана материально-техническая база для него.

Наряду с экспериментом, большого внимания заслуживает изучение мозга в эволюции, т. е. исторический метод.

Морфология мозга, переходя на позиции учения И. П. Павлова, приобретает надежную теорию и становится еще более необходимой для практической медицины.

Для того чтобы институт мог преодолеть свои ошибки и использовать накопленный богатый материал для дальнейшего развития неврологии и психиатрии, ему необходимо во многом перестроиться. Необходимо пересмотреть все понятия и положения морфологии. Нужно создать настоящий научно-теоретический центр морфологической мысли, объединяющий работу морфологов и патоморфологов нервной системы, с одной стороны, физиологов и клиницистов — с другой.

Необходимо провести творческое обсуждение основных теоретических вопросов нормальной и патологической морфологии нервной системы на основе учения великого физиолога И. П. Павлова.



Е. В. Шмидт

Институт неврологии АМН СССР

Когда говорят о причинах того, что невропатологи и психиатры до последнего времени почти не применяли в своей работе учения И. П. Павлова, часто ссылаются на недостаточное знание ими его учения. Это, конечно, правильно. Однако я полагаю, что эта причина является вторичной и обусловлена тем, что над многими невропатологами и психиатрами довлели иные «теории», «теорийки» и установки, часто идеалистические, чуждые, а порой и глубоко враждебные последовательно материалистическому учению И. П. Павлова.

Некритический подход к ним, неумение понять их идеалистическую сущность и приводили к тому, что они надолго входили в наш клинический обиход. То это был гештальтизм Келлера и Гольдштейна, то крайний локализационизм, психоморфологизм Клейста, Петцля, Фултона и др. Они-то и мешали принятию павловских идей. Нужно было их выкорчевать, изжить, расчистить место для подлинно научных концепций павловской физиологии.

Нужно признать совершенно правильной критику некоторых наших невропатологов, которую мы слышали в докладах и выступлениях. Тот статический, узкий локализационизм, который получил отражение в работах М. Б. Кроля, В. В. Крамера, А. М. Гринштейна, а также в учебнике нервных болезней, соавтором которого я являюсь, противоречит духу павловского учения. Е. К. Сепп сказал, что нужно заново пересмотреть весь накопленный нами опыт. Это значит, что нужно пересмотреть его на основе физиологического учения Павлова, отбросив все ненужное.

Чужды павловской физиологии и взгляды проф. Л. Г. Членова, стоявшего на позициях гештальтизма и справедливо критиковавшегося за психологический подход к вопросам корковой патологии. Ошибки его в основном относятся к старым работам, однако и в сравнительно недавно появившейся статье о фантоме ампутированных он неправильно подошел к объяснению этого сложного феномена: вместо того чтобы применить единственно правильный павловский нейрофизиологический анализ, Л. Г. Членов старался объяснить указанное явление с психологических позиций. Эта работа подверглась резкой критике в печати и на Ученом совете Института неврологии.

Прошло уже больше года после объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР. За это время во .всех психоневрологических учреждениях — в научно-исследовательских институтах, на кафедрах вузов, в больницах, среди невропатологов и психиатров — произошли заметные сдвиги.

Благодаря серьезному и углубленному изучению трудов И. П. Павлова изменился подход к наблюдаемым явлениям, различные болезненные синдромы стали рассматриваться в аспекте павловского учения о высшей нервной деятельности; успешно проводятся методы лечения, основанные на принципах этого учения.

Но, несмотря на эти несомненные успехи, перестройка нашей дисциплины происходит недопустимо медленно, и невропатология в целом не стала еще на павловские позиции. Работы С. Н. Давиденкова, Н. В. Коновалова, И. Я. Раздольского и некоторых других показывают, как физиологический анализ, вскрывая нарушения нейродинамики, помогает полнее и глубже понять различные невропатологические синдромы и воздействовать на них. Но этого мало. Нужно, чтобы вся невропатология, так же как и психиатрия, была основана на учении И. П. Павлова. И настоящий пленум, несомненно, сыграет в этом отношении большую роль.

Для внедрения павловских патофизиологических представлений в клинику необходимо преодолеть прочно укоренившееся в клинике органической невропатологии узкое клиникоморфологическое мышление.

Но имеется и другая опасность — воспринять учение И. П. Павлова как учение антилокализационное, что ведет к отрыву функции от конкретного мозгового субстрата, к представлению о «нервной сети», о мозге вообще, без учета его сложной функционально-морфологической диференцировки. Это является извращением учения И. П. Павлова, которое базируется на диалектико-материалистическом принципе единства структуры и функции. И. П. Павлов требовал установить не только что происходит в мозгу, но и указать пальцем, где происходит.

Третья опасность, лежащая на пути применения учения И. П. Павлова в клинике, заключается в упрощенном механическом заимствовании отдельных положений, в вульгаризации павловского учения, что, к сожалению, иногда имеет место.

Но все эти трудности успешно преодолеваются путем вдумчивого изучения работ И. П. Павлова. Для творческого освоения и развития павловской физиологии, для полной перестройки невропатологии необходимо дальнейшее целенаправленное изучение физиологического учения И. П. Павлова и его применение в практической и научной работе.

Институт неврологии Академии медицинских наук СССР всегда придерживался клинико-физиологического направления. Однако нужно признать, что ряд важных проблем не разрабатывался институтом с позиций павловского учения. Проф. Н. И. Гращенков осветил работы института по травме и нейроинфекции, поэтому я на этом останавливаться не буду.

При изучении патофизиологии нервной системы, которое не было достаточно связано с экспериментальной физиологией, институт допускал существенные ошибки. В клинико-физиологических лабораториях под влиянием работ Л. А. Орбели слишком переоценивалось значение вегетативной нервной системы. Обнаруживаемые гуморальные изменения обычно объяснялись диэнцефальной патологией без попытки связать их с нарушением корковых функций. Павловское положение о руководящей роли коры, которая у высших животных и человека является главным организатором, распорядителем и распределителем функций, не было руководящим, и это снижало как целенаправленность работы, так и клиническую ее продуктивность.

Между тем рассмотрение явлений с точки зрения павловского учения сделало ясным ряд недоуменных вопросов гуморальной патологии, например, при гипертонической болезни, патогенезом которой мы занимаемся.

Противоречивые данные о роли гуморальных факторов в реализации прессо-депрессорных эффектов и об их значении в генезе гипертонической болезни получают разрешение в свете учения И. П. Павлова о нервизме. Такие противоречивые факты, как отсутствие сосудистой гипертензии при наличии в крови выраженных вазо-прессорных веществ и, наоборот, высокое кровяное давление при отчетливо выраженных в крови ацетилхолиновых компонентах, объясняются особенностями функционального состояния нервного субстрата и фазовыми состояниями.

Проведенные исследования показали, что нормальный уровень гуморальных факторов в крови при определенном функциональном состоянии нервного субстрата может вызвать прессорный эффект, не реализуемый в обычных условиях.

Исследование физиологии и патологии органов чувств не основывалось на павловском учении об анализаторах. Оно проводилось, так сказать, фотографическим, а не экспериментальным путем. Отмечались пороги, определялась топика расстройств, но не делалось попыток изменить условия исследования так, чтобы полученные данные позволили судить о нейродинамических сдвигах, лежащих в основе выявляемых нарушений, не делалось попыток определить долю участия периферических и центральных отделов анализатора. Изучение патологии органов чувств в клинических учреждениях необходимо проводить строго объективными методами.

Большой ошибкой института является то, что научные работники Института неврологии АМН СССР не подвергли своевременной критике порочные установки бывшего сотрудника института проф. Н. А. Бернштейна, извращавшего роль И. П. Павлова как творца учения об условных рефлексах.

После объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР Институт неврологии значительно перестроил свою работу, изменив в соответствии с этим и свою структуру. Новый план научно-исследовательской работы института направлен на дальнейшую творческую разработку наследия И. П. Павлова.

Освоение учения И. П. Павлова в клинике мыслится нами прежде всего в изменении подхода к наблюдаемым явлениям. Для раскрытая их сущности необходим решительный отказ от традиционного для невропатологов узкого клинико-морфологического метода и переход к объяснению клинических синдромов с позиций павловского учения о нейродинамике в ее единстве со структурой. В каждом случае мы пытаемся дать характеристику основных нервных процессов с точки зрения их силы, уравновешенности и подвижности, учитывая индукционные отношения, в частности, между корой и ближайшей подкоркой, блестящие примеры чего оставил нам И. П. Павлов.

Патологические симптомы рассматриваются нами как объект патофизиологического анализа. Рассматривая ту или иную патологию функции (расстройства тонуса, парезы, гиперкинез и пр.) как выражение патологических реакций, мы не только делаем их объектом клинического изучения, но и используем для патофизиологического анализа, для раскрытия механизмов, лежащих в их основе.

Исходя из положения о единстве органического и функционального, мы в каждой патологической структуре пытаемся вскрыть роль функционального, динамического компонента, в известной мере определяющего глубину, особенности течения и порой даже исход процесса, связанною с органическим ядром. Такой подход к анализу, учитывающий одновременно и единство, и сложность механизмов патологического явления, обязывает диференцированно подходить к методам и тактике терапевтического воздействия. В частности, в каждом отдельном случае, наряду с воздействием на органическое ядро, необходимо оказывать воздействие на патологические проявления функционального, нейродинамического компонента страдания.

Очень важно также в болезненных синдромах выделить то, что является выражением защитных, охранительных механизмов, с тем чтобы при лечении способствовать их максимальной реализации.

Таким образом, задача нервной клиники в освоении учения И. П. Павлова может быть сформулирована как патофизиологический анализ механизма расстройств функций и путей их восстановления при заболеваниях нервной системы, исходя из нарушений нейродинамики и единства органического и функционального.

Данные клинических наблюдений должны быть подвергнуты экспериментально-лабораторной проверке с целью уточнения закономерностей изучаемых явлений. Эксперимент нужно ставить так, чтобы выявить особенности состояния различных уровней регуляции функций и изучить их во взаимодействии.

Функциональные индикаторы могут быть самые различные. Ha-сегодня в институте наиболее разработан комплекс вазомоторных реакций, исследуемых плетизмографически и осциллографически, кожно-вегетативные реакции, динамика чувствительности сетчатки и некоторые другие.

Перспективным в этом отношении представляется изучение, биоэлектрической активности мозга. Изучение биоэлектрической активности в динамике при одновременной регистрации потенциалов как коры, так и базальных отделов мозга и с учетом реакций на различные раздражения явится важным вспомогательным методом исследования для суждения об основных нервных процессах.

Широко нужно внедрять условнорефлекторный метод, который должен применяться в каждом психоневрологическом учреждении, ибо только он может дать строго объективную характеристику корковых процессов. Для этого вовсе не нужны специальные камеры. Здесь можно использовать различные методы. Особенно ценна двигательная методика с речевым подкреплением А. Г. Иванова-Смоленского и методика с вегетативными индикациями.

Очень важно организовать в институтах, клиниках и больницах лаборатории по изучению высшей нервной деятельности человека, а также животных. Местами такие лаборатории уже имеются. Эксперимент, несомненно, поможет понять механизмы многих сложных клинических синдромов. И. П. Павлов неоднократно подчеркивал необходимость экспериментов на животных «с целью, — как он писал, — дальнейшего расширения и углубления изучения упрощенных моделей психогенных и соматогенных, функциональных и органических заболеваний нервной системы».

Конечно, сущность павловского направления в медицине заключается не в простом насыщении клиники физиологическими методиками. Однако последние в значительной мере расширяют и углубляют возможность физиологического- анализа фактов, с которыми сталкивается клиницист.

Огромный коллектив невропатологов и психиатров ясно понимает необходимость перестройки своей деятельности на основе физиологии И. П. Павлова, ясно понимает, что вне павловской физиологии нет и медицинской науки.





В. А. Неговский

Лаборатория экспериментальной физиологии по оживлению организма Академии медицинских наук СССР

Выступления представителей так называемой мозговой патологии на данной сессии никак нельзя признать удовлетворительными.

Проф. М. О. Гуревич показал, что он еще полностью не отказался от своих порочных концепций. Больше того, в ряде его положений содержатся прежние ошибки. М. О. Гуревича удивляет тот факт, что иногда значительные морфологические нарушения в центральной нервной системе дают малую симптоматику и, наоборот, малые поражения мозга сопровождаются серьезной патологической симптоматикой.

Однако этот факт давно получил объяснение в павловской физиологии. И. П. Павлов давно показал, что малые поражения могут давать картину тяжелейших нарушений, так как они вызывают огромные нервнодинамические сдвиги. Таким образом, при наличии павловской физиологической трактовки М. О. Гуревич не должен был высказывать недоумения по данному вопросу.

Странно прозвучали слова М. О. Гуревича, что он имел якобы неосторожность исследовать мозг. Разве И. П. Павлов отрицал когда-либо необходимость морфологических исследований? Речь шла, как ясно для всех, лишь об иной трактовке морфологических исследований.

Ссылаясь на И. П. Павлова, М. О. Гуревич говорил о душевных, т. е. корковых, расстройствах. Может быть, подобная формулировка взята им из «Павловских сред»? Но нужно помнить сказанное А. Г. Ивановым-Смоленским еще на объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, что «Среды» не имеют подписи И. П. Павлова. Вместе с тем все работы И. П. Павлова говорят о том, что высшую нервную деятельность он понимал как взаимодействие коры и ближайшей подкорки.

М. О. Гуревич говорил также о том, что в ряде случаев сензорное восприятие может быть нарушено, а все остальные звенья рефлекторной цепи при этом не страдают. Это противоречит павловским представлениям, согласно которым при нарушении сензорного звена должны страдать в какой-то степени ассоциативное, замыкательное и рефлекторное звено. Точка зрения М. О. Гуревича представляет явный отход от павловского учения и возвращение к старой мунковской психологии с его понятиями психической глухоты, психической слепоты и пр., против которых так горячо боролся И. П. Павлов.

М. О. Гуревич упоминал также о том, что его исследования не опирались на физиологическое учение И. П. Павлова и не развивали его. Объективно следует признать, что исследования, идущие как бы «мимо» И. П. Павлова, в действительности направлены против И. П. Павлова

Ряд серьезных недоумений вызывает также выступление

А. С. Шмарьяна. Критикуя идеалистическое направление психофизического параллелизма, «мозговой патологии», идеологом которой он был, А. С. Шмарьян в конце своей речи заявил, что надо заново строить учение о высшей нервной деятельности. О каком строении заново может итти речь, когда перед нами стоит неотложная задача освоения, дальнейшего развития богатейшего наследия, оставленного нам И. П. Павловым, и внедрения учения И. П. Павлова о высшей нервной деятельности в клиническую практику!

А. С. Шмарьян готов вообще отказаться от всякой локализации очаговости в коре головного мозга. Это явный переход из одной крайности в другую. С точки зрения павловской физиологии очаги могут быть не только органическими, но и функциональными. Вспомним хотя бы учение И. П. Павлова об очаге застойного инертного возбуждения как источнике патологического процесса.

Вызывает удивление, что А. С. Шмарьян совершенно не коснулся лоботомии. Лоботомия не только приносила вред больным, но и отвлекала психиатров от разработки актуальных вопросов отечественной психиатрии.

Л. П. Лобова подробно остановилась на сущности учения И. П. Павлова. Это, вообще говоря, неплохо, но не пропаганда павловского учения должна была лежать в основе ее выступления.

Очень странным показалось заявление Л. П. Лобовой, что она якобы боролась с идеализмом в психиатрии. Как можно говорить о борьбе с идеализмом, активно проводя идеи так называемой мозговой патологии, выступая против внедрения павловского учения в советскую психиатрию?

Попыткой оправдания прозвучало также замечание Л. П. Лобовой, что наши отечественные идеологи психофизического параллелизма позаимствовали из арсенала буржуазной науки лишь часть своих идей. Не правильнее было бы сказать, что все «учение» о так называемой мозговой патологии было принесено из зарубежной буржуазной науки со всеми его виталистическими и механистическими ошибками, что оно тормозило развитие павловской физиологии, мешало использованию богатейших павловских идей в психиатрической клинике и в клинике нервных заболеваний.

Как справедливо отметил в своем выступлении А. Г. Иванов-Смоленский, представители этого порочного направления, занимая ведущие посты в психиатрии и невропатологии, нанесли большой ущерб подготовке кадров.

Теперь всем очевидно, что значительная часть зарубежной психиатрии антинаучна, отражает состояние глубокого упадка и разложения, в котором находится в настоящее время буржуазная наука, поставленная на службу агрессивной политике американских империалистов.

Коммунистическая партия учит нас вести борьбу против буржуазной идеологии и безидейности в науке. Поэтому особенно сильному осуждению была здесь подвергнута так называемая теория мозговой патологии, которая объективно отражает собой попытку внесения буржуазной идеологии в наше сознание.

Никогда не следует забывать о партийности в науке. Надо всегда помнить, что любые исследования должны приносить пользу нашему социалистическому здравоохранению, нашему народу. «Что ни делаю, постоянно думаю, — писал Павлов, — что служу этим, сколько позволяют мне мои силы, прежде всего моему отечеству, нашей русской науке».

Вожди партии и советского народа Ленин и Сталин высоко оценили учение И. П. Павлова. Они указали на огромное значение исследований Ивана Петровича, и долг каждого из нас использовать все богатство идей Павлова на пользу нашего советского здравоохранения.





А. О. Златоверов

Куйбышевский медицинский институт

Следует признать, что за исключением, может быть, отдельных представителей московской школы невропатологов, все мы занимались не корковой невропатологией. Поэтому не случайно нас привлекали позиции тех физиологов, которые определяющим в реакциях человека считали подкорковые образования, которые кору рассматривали лишь как исполнительницу влечений и импульсов, исходящих из так называемых глубинных основ личности.

Теперь мы знаем, откуда шло это течение и куда оно было направлено.

В настоящее время основной нашей задачей является овладение учением И. П. Павлова. Нам, работникам крупных периферийных центров, приходится проводить на местах большую работу по популяризации идей И. П. Павлова. Поэтому было бы весьма желательно, чтобы Министерство здравоохранения СССР провело для заведующих кафедрами невропатологии и психиатрии такую же неделю изучения работ И. П. Павлова не только в физиологическом, но и в клиническом разрезе, как это было сделано для патофизиологов.

Мы пытаемся подойти к решению некоторых задач, поставленных объединенной сессией Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР. В частности, мы поставили перед собой задачу изучить влияние корковых процессов на ряд органических неврологических симптомов. Это имеет не только теоретическое, но и практическое значение. Функциональное единство первой и второй сигнальной системы, которое доказал И. П. Павлов и его ученик и продолжатель А. Г. Иванов-Смоленский, позволяет понять ряд фактов, наблюдаемых при органических заболеваниях нервной системы.

Как известно, симптом Бабинского обладает большой вариабельностью, которая часто объяснялась его истощаемостью. Не возражая против такой возможности, мы хотим все же спросить, почему у одного и того же больного при одинаковом методе и интенсивности вызывания этого феномена истощаемость симптома Бабинского выражена различно. Оказалось, что умственные процессы, например, решение арифметических задач, изменяет характер этого феномена.

И. П. Павлов считал, что процессы сознания обусловлены текучестью взаимно связанных процессов возбуждения и торможения коры. Отсюда естественно, что интеллектуальное напряжение, возникающее при решении тех или иных задач, сопровождается концентрацией возбуждения и торможения в отдельных пунктах коры, в том числе и в корковых концах двигательного анализатора, что, понятно, может отразиться и на изменении интенсивности феномена Бабинского.

Нередко можно наблюдать, как исследуемый, решая в уме задачу, двигает губами и языком. Гениальные работы товарища Сталина относительно марксизма в языкознании доказали абсурдность попыток противопоставления мышления и языка. Мышление включает в себя и некий моторный акт, что можно наблюдать, регистрируя движение языка в момент умственного напряжения.

Этот факт подтверждает изменение возбудимости двигательно-кинестетического анализатора в момент активного мышления и позволяет понять вариабильность феномена Бабинского в момент решения умственной задачи.

Наши методы усиления рефлексов, например, способ Ендрасика, также включают механизм перераспределения процессов возбуждения и торможения в коре, что не может не сказаться на подчиненных коре нервных механизмах ствола и спинного мозга. Это динамический процесс, и поэтому естественно, что результаты его неодинаковы и непостоянны.

Один из приемов усиления коленного рефлекса сводится, как известно, к напряжению разгибателей бедра, которое по механизму реципрокной связи, открытому Н. Е. Введенским, усиливает коленный рефлекс. Это тоже не только спинностволовой, но и корковый процесс.

Господствовавшее представление о гипертонии (больных паркинсонизмом, исходившее из схем Фохта, Вильсена и др. о решающей роли поражения палео-нигральной системы и высвобождении более низко расположенных нервных аппаратов механизмов ствола, опровергается простым клиническим фактом: снижением тонуса и прекращением дрожания при засыпании больных паркинсонизмом.

Совершенно очевидно, что гипертонию у больных паркинсонизмом вызывают очаги в подкорковой области, создавая своеобразные условия для периферического возбуждения не только в нижерасположенных нервных аппаратах ствола, но и в коре головного мозга.

Становится понятным и старое клиническое наблюдение, что при возникновении других очагов возбуждения у больного паркинсонизмом происходит растормаживание. Это в свою очередь дает нам основание для применения лечебной физкультуры при лечении больных паркинсонизмом.

В любом разделе клинической невропатологии ощущается необходимость пересмотра роли коры в механизме образования симптомов.

Если взять для примера такой симптом, как боль, то кажется по меньшей мере странным, как могло привиться реакционное учение Геда среди советских невропатологов, в частности, у М. Б. Кроля, о несущественной роли коры в возникновении боли. Мы игнорировали изумительные факты, добытые М. Н. Ерофеевым и др. в лаборатории И. П. Павлова, о переделке болевых рефлексов на пищевые. Ведь каждый по своему опыту знает, что отвлечение внимания совершенно изменяет реакцию на боль.

Многое разъясняют в учении о боли данные, полученные в лаборатории Н. Е. Введенского и И. П. Павлова, относительно «фазовых состояний», а также самонаблюдения К. М. Быкова.

Мы, работники периферии, пытаемся изучать клинические факты в свете павловских концепций, но в то же время ясно ощущаем необходимость глубокой теоретической разработки ряда клинических вопросов центральными институтами Академии медицинских наук СССР.

Институты должны помочь в разработке номенклатуры симптомов и синдромов, установлении их патогенеза в свете павловского учения и разработке клинически применимых, доступных методов.

Должен сказать, что население внимательно следит за деятельностью научных работников. На одном из торжественных собраний в Куйбышеве один колхозник обратился к научным работникам и врачам и сказал: «Товарищи врачи и профессора, мы овладели учением Мичурина настолько, что повысили наш урожай в восемь раз. Позвольте и вам пожелать овладеть учением Павлова так, чтобы в восемь раз уменьшить заболеваемость».

Основной нашей задачей является улучшение диагностики, в частности, ранней диагностики, и совершенствование методов лечения.



И. И. Русецкий

Казанский институт усовершенствования врачей

Настоящее заседание показало, что мы не сумели во-время понять величие учения И. П. Павлова. Оно материалистически решает вопросы гносеологии, знаменует новый, павловский, период медицины. Чрезвычайно тяжело, что мы в свое время не оценили замечательных работ таких последовательных учеников И. П. Павлова, как А. Г. Иванова-Смоленского, К. М. Быкова и др. И теперь мы чувствуем наши ошибки в этом отношении.

Для невропатологов и психиатров главная задача заключается в том, чтобы перестроиться методологически и методически.

Решая все вопросы медицинской теории и практики с павловских позиций, мы не должны вульгаризировать учение И. П. Павлова.

А. Г. Иванов-Смоленский в своей работе «Очерки патофизиологии высшей нервной деятельности» указал, что И. П. Павлов назвал следующие три темы, которые надлежит подвергнуть исследованию.

1.    Безусловные сложнейшие специальные рефлексы, деятельность базальных ганглиев как фундамента внешней и внутренней деятельности организма.

2.    Деятельность коры головного мозга.

3.    Способ соединения и взаимодействия базальных ганглиев и коры.

Эти темы и должны явиться для невропатологов программой научно-исследовательской работы.

Нам необходимо особенно внимательно изучать безусловные сложнейшие рефлексы подкорковых узлов, так как это — наша основная тема. Мы также должны изучать кору головного мозга и взаимоотношения коры с подкоркой.

В отношении деятельности коры головного мозга имеется еще много вопросов, которые требуют совместной глубокой исследовательской работы физиологов, патофизиологов, психиатров и невропатологов, что и является нашей ближайшей задачей. В частности, вопрос о работе двигательного анализатора, прекрасно решенный И. П. Павловым, для нас представляет большой интерес. И. П. Павлов в своем выступлении на Международном физиологическом конгрессе в 1932 г. указал, что еще не решен вопрос о том, как совершается переход на эффект условно и безусловно. Мы должны приложить все усилия для решения этой серьезной проблемы в ближайшее время.

Перед невропатологами стоят еще и другие важные вопросы.

Фактически невропатологи, имеющие непосредственное отношение к проблеме нервной регуляции, должны решить вопрос о взаимосвязи нервной, гуморальной и эндокринной регуляции при различных заболеваниях.

В статье, помещенной в журнале «Невропатология и психиатрия», № 4 за 1951 г. и в докладе по невропатологии (проф. С. А. Саркисов) было обращено внимание на эти вопросы. Нам, давно работающим в этой области, особенно важно понять необходимость глубокой перестройки на основе павловского учения наших представлений о вегетативной нервной патологии. Противопоставление и отрыв вегетативной нервной системы от соматической (анимальной) неправильны, и надо пересмотреть эти взаимоотношения с теоретической позиции физиологического учения И. П. Павлова, руководствуясь его основными положениями. Уравновешивание организма с внутренней и внешней средой решает вопрос о единстве реакций нервной системы — в это понятие вкладывается физиологическое толкование, и нам вопросы так называемой вегетативной патологии необходимо изучать и трактовать только с вышеуказанных позиций. Мы нередко правильно подходили к решению отдельных вопросов, но недостаточное знание теоретических основ физиологического учения И. П. Павлова мешало нам отказаться от неправильных положений в проблеме вегетативной патологии в целом.

Я хочу остановиться еще на одном важном и принципиальном вопросе — об антагонизме симпатической и парасимпатической системы. Многие невропатологи отрицали такой антагонизм, но не обосновывали отрицание с павловских позиций. В 1924 г. в одном из номеров «Врачебного дела» я указывал, что симпатический и парасимпатический отделы нервной системы мы должны понимать только с точки зрения их регулирования головным мозгом (подкорка и кора), но совершенно недостаточно отмечал влияние коры.

Повсеместное признание преувеличенного значения адаптационно-трофической роли симпатической нервной системы (Л. А. Орбели) являлось одним из факторов, затруднявших правильное понимание этих вопросов. В то же время мы должны были помнить указание И. П. Павлова о том, что нервная система влияет трояко (на всякий орган или ткань): физиологически, иннервационно-сосудисто и трофически. Если бы мы шли по павловскому пути, мы могли избегнуть этих и многих других ошибок.

В нервной клинике нам предстоит много работать по внедрению физиологического учения И. П. Павлова в практическую и научную работу. Мы считаем, что павловское учение дает нам возможность выйти на широкий путь развития творческой медицины.

Я должен указать, что на периферии трудно достать как труды самого И. П. Павлова, так и литературу о дальнейшем развитии его учения в практической медицине. В журналах «Высшая нервная деятельность» и «Невропатология и психиатрия» также недостаточно освещался ряд кардинальных вопросов, особенно вопросы второй сигнальной системы, связи ее с первой системой, системой локализации двигательного анализатора, а также вопросы, связанные с этиологией и патогенезом заболеваний.

Мы должны работать в союзе с физиологами и патофизиологами. Мы не думаем, что физиологи и патофизиологи решат все невропатологические вопросы; наш братский союз заключается в том, что мы можем дать немало физиологам и патофизиологам и получить многое от них.

Я глубоко убежден, что все мы выполним свой патриотический долг советских ученых по претворению учения Павлова в нашу практическую деятельность.





Г. Е. Сухарева

Центральный институт психиатрии Министерства здравоохранения РСФСР

Объединенная научная сессия Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР представляет собой не только поворотный пункт в развитии биологической и медицинской науки, но и новый этап творческой перестройки мировоззрения советского психиатра и невропатолога. Следует сказать, что необходимость такой коренной перестройки нашей дисциплины была осознана не сразу. Потребовалась напряженная творческая работа для овладения основами учения И. П. Павлова и для того, чтобы понять свои прошлые ошибки с позиций павловского учения. Такой путь напряженной работы был проделан и мной. Сейчас я могу сказать, что действительно я поверхностно знала учение И. П. Павлова и поэтому разделяла ложное мнение других советских психиатров, что павловское учение механистично и не имеет отношения к практической и теоретической работе в области психиатрии (об этом даже писала в своей книге «Клинические лекции»).

Должна сказать, что ущерб, нанесенный недооценкой учения И. П. Павлова, особенно велик в детской психиатрии, ибо правильное решение проблемы развития, являющейся центральной для детской психиатрии, возможно лишь на основе павловского учения о высшей нервной деятельности. Рефлекторная теория И. П. Павлова и его тезис о единстве организма с внешней средой, его прогрессивные идеи о физиологических механизмах, лежащих в основе развития и совершенствования высшей нервной деятельности в условиях определенной общественной среды, обучения и воспитания, несомненно, должны лечь в основу изучения общей психопатологии детского возраста, возрастной изменчивости, клинической картины заболевания.

Большое значение для детской психиатрии имеет возможность применения условнорефлекторного метода, что уже давно было доказано в работах лаборатории проф. Н. И. Красногорского и проф. А. Г. Иванова-Смоленского. Все эти несомненные для меня в настоящее время факты не были мной учтены ранее. Этим объясняется то обстоятельство, что в основу моих клинических исследований не была положена единая материалистическая теория — павловская рефлекторная теория и вытекающий из нее принцип нервизма, что привело к ряду ошибочных построений.

В чем сущность моей ошибки? Я исходила из положения, что клиническая дисциплина является в такой же степени научной, как и теоретические разделы медицины, и полагала, что клиницист не только описывает и наблюдает факты, но, изучая их возникновение, может устанавливать закономерности развития болезненных явлений и без их физиологического анализа.

Я даже неоднократно подчеркивала, что медицинская диагностика — не только искусство, основанное на одаренности и клиническом опыте врача, но и наука, изучающая закономерности развития болезненного процесса. Поэтому я и стремилась устанавливать основные принципы психиатрической диагностики. Но когда я попыталась точно формулировать эти принципы, для меня стало ясно, что каждый из них требует физиологического обоснования, и я потерпела неудачу.

Как можно доказать, например, что один и тот же синдром имеет различное диагностическое значение в зависимости от остроты и темпа развития болезненного процесса? Это можно доказать только тогда, когда вы знаете законы высшей нервной деятельности, если вы знаете учение Н. Е. Введенского и А. А. Ухтомского о значении фактора времени для формирования физиологического эффекта.

Я не буду приводить других примеров из области детской психиатрии, доказывающих, что сравнительно возрастной метод изучения может быть полезен лишь при учете возрастных особенностей высшей нервной деятельности.

Другими словами, клиническая дисциплина может считаться научной лишь тогда, когда она построена на единой материалистической теории — физиологическом учении И. П. Павлова, на принципе единства организма и когда клинические данные физиологически обоснованы.

Так, в работах о реактивных состояниях мы стояли на правильных позициях и стремились доказать, что эмоциогенные воздействия, так же как и физиогенные, распространяются по биологическим путям, используя определенные патофизиологические механизмы. Наблюдения военных лет показали, что психогенная реакция представляет собой не случайный комплекс признаков, а закономерное сочетание симптомов, в основе которого лежат определенные физиологические закономерности. Тем не менее отсутствие в этих работах теоретического фундамента, построенного на учении И. П. Павлова о неврозах, лишило меня возможности дать правильное теоретическое обоснование своих клинических наблюдений в области реактивных состояний.

Не имея возможности приводить примеры моих работ о реактивных состояниях, я должна сказать, что действительно ряд моих сопоставлений дает основание обвинить меня в идеалистических концепциях психофизиологического параллелизма. Отсутствие единой материалистической теории привело к тому, что я пользовалась идеалистическими теориями буржуазных авторов. Это была теория Кречмера, которую я положила в основу своих ранних работ о психопатии. Многие из этих ошибок были мной преодолены благодаря моему дальнейшему философскому образованию и новым клиническим наблюдениям, доказавшим роль внешних факторов в происхождении психастении.

Каково мое отношение к психоморфологическому направлению, о котором говорили докладчики?

Я считаю, что и в моих работах имеются ошибки, которые характерны для психоморфологического направления, хотя я никогда не писала специальных работ по проблеме локализации психических расстройств. В чем заключаются эти ошибки? Говоря о закономерностях клинической картины, я подчеркивала, что она зависит от качества патологического процесса и реактивности организма, причем под качеством патологического процесса мной понимались морфологические изменения и их распространение в определенных системах, т. е. я исходила из вирховского органолокалистического принципа. В этом моя ошибка. Считаю ли я теперь, что морфологические изменения не играют роли в формировании клинической картины? Нет, не думаю так. Морфологические данные имеют большое значение, но для того, чтобы понять их роль в каждом отдельном случае, понять, почему имеет место несоответствие между клиническими и морфологическими данными, необходим патофизиологический анализ каждого случая, построенный на павловской физиологической концепции локализации функций. Дело не в морфологическом методе, а в неправильной методологии, построенной на вирховской теории, на метафизическом, узколокалистическом понимании топической диагностики.

В то же время, если исходить из функционального физиологического понимания, из принципа нервизма, если учесть динамичность корковой деятельности, если понимать «центр» не в анатомическом, а в физиологическом смысле этого слова, то становится ясным, какова роль тех или других очагов и морфологических изменений в каждом конкретном случае.

Все это не было мной учтено, и отсюда неправильное объяснение патогенеза психических расстройств в моей работе «О поздних психозах при огнестрельных ранениях мозга», в то время как нейродинамический анализ клинической картины вскрывает, что возбуждение, возникающее в месте ранения, способно широко иррадиировать, что очаг возбуждения может не совпадать с местом ранения, ибо по закону индукционных отношений возбуждение с характером застойной инертности может возникнуть в месте, противоположном тому, где находится ранение. Неправильная диагностика может быть обусловлена тем, что не учтены сложные динамические соотношения между функциями коры и подкорковых образований.

Из порочных вирховских концепций вытекал ряд практических ошибок в отношении терапевтического вмешательства. Такой ошибкой является метод префронтальной лейкотомии, предложенный зарубежными авторами, исходившими из вирховских позиций. Применение этого метода в больнице имени П. П. Кащенко я считаю неправильным.

В чем должна заключаться перестройка советской психиатрии на основах павловского учения? Что нужно сделать, чтобы эта перестройка была наиболее глубокой и чтобы мы избегли того упрощенчества и вульгаризации, которые сейчас еще имеют место?

Прежде всего мы, продолжая изучать павловское учение, должны пересмотреть ряд методологических вопросов. С этой целью нужно наметить повестку будущего совещания; присутствующие здесь товарищи с периферии должны предложить ряд тем методологического характера, чтобы на следующем совещании заняться конкретными вопросами перестройки психиатрии. Настоящее обсуждение показало, что у нас имеется еще ряд неясных вопросов.

Здесь говорили, что нозологический принцип противоречит учению И. П. Павлова. Это не так. Говорили о том, что отрыв этиологии от патогенеза не может иметь места в психиатрии. Это положение требует расшифровки. Есть такие формы, где мы имеем как бы отрыв во времени этиологии от патогенеза и множественность этиологии при единстве патогенеза (например, эпилепсия).

Весьма важное значение имеют вопросы методики. Здесь мы находимся в большом затруднении. При правлении Всесоюзного общества невропатологов, психиатров и физиологов, а также на местах должны быть созданы методические комиссии, физиологи и психиатры должны совместно разработать адэкватные физиологические методики для исследования психически больных.

Одной из существенных задач является переподготовка врачебных кадров. Необходимо создать новый тип детских психиатров, хороших клиницистов, владеющих физиологическим мышлением и физиологическим экспериментом.

Я считаю своим долгом принять участие в подготовке нового поколения детских психиатров, которым, быть может, удастся завершить то, чего не успели сделать мы.

И последний вопрос, хотя не последний по существу, — об организации детской психиатрической помощи.

Ввиду отсутствия времени скажу лишь, что было бы непростительной ошибкой, если бы мы, психиатры, не воспользовались тем вниманием, которое нам уделяют партия, правительство, медицинская общественность. Психиатрия займет большое место в ряду других медицинских дисциплин, развивающих павловское учение. И нам нужно сделать все возможное, чтобы организация психиатрической помощи детям, наша лечебная и диагностическая работа вполне соответствовали павловскому периоду советской медицины.





М. С. Лебединский

Институт психиатрии Министерства здравоохранения СССР

В предисловии к пятому и шестому изданию «Двадцатилетнего опыта» И. П. Павлов подчеркнул особую важность объединения физиологии, патологии с терапией высшего отдела центральной нервной системы и психологии с ее практическим применением.

Невропатологи, психиатры, психологи и психопатологи должны принять эти указания И. П. Павлова как тяжкое обвинение, так как они не поняли в свое время значение учения И. П. Павлова, не перестроили своей работы на основе этого учения, а иногда проводили против него борьбу.

Как было отмечено в докладе по психиатрии, в. моей работе о моторике детей, вышедшей в 1931 г., я также совершенно неправильно высказывался в отношении трудов нашего гениального отечественного ученого, что свидетельствовало о непонимании сущности и значения его учения. Хотя в дальнейшем подобного рода высказываний в отношении И. П. Павлова у меня не было, я все же нигде не выступил с критикой моих ошибочных положений, что усугубляет мою вину.

И. П. Павлов и И. М. Сеченов боролись с тенденцией обособления психики. И. П. Павлов писал о «странности» того факта, что физиология и психология, занимающиеся деятельностью одного и того же органа, длительно держались «более или менее обособленно и иногда даже принципиально независимо друг от друга».

И. П. Павлов представил для психологии «естественную систему изучаемых» ею явлений. Чтобы лучше показать причины отставания и ошибок, допущенных в области психологии, И. П. Павлов изучал наиболее популярные работы психологов и подвергал их глубокой критике. Где это только могло представлять научный интерес, И. П. Павлов подвергал анализу отдельные, установленные психологами факты и на конкретных примерах показывал значение последовательно материалистического подхода к вопросам психологии. Но подавляющее большинство наших психологов продолжало свое более или менее обособленное существование. Это полностью относится и ко мне.

В письме к Жанэ И. П. Павлов, касаясь полученных в психологическом исследовании клинических фактов, говорил: «Вы на своем психологическом этапе,... уясняете их общую конструкцию, т. е. тоже их механику, только свою. Я на своем физиологическом этапе пробую, стремлюсь продвинуть нашу общую задачу еще немного дальше в сторону истинной общей механики...» 1.

Нельзя не сопоставить эти слова И. П. Павлова с известным высказыванием В. И. Ленина о задачах научного психолога.

Именно такой принцип работы психолога, который был традиционным для всей замечательной плеяды отечественных философов-материалистов и о котором В. И. Ленин писал как о характерном для научного психолога, отстаивал и И. П. Павлов, требуя физиологического анализа психических процессов.

Психиатры, психологи и психопатологи от выполнения этого требования в подавляющем большинстве уклонялись.

Говоря о неизбежном сближении и слиянии психологического с физиологическим, субъективного с объективным, И. П. Павлов отмечал, что «...случаи для этого сближения всего чаще представляются при болезнях человеческого мозга...» 2.

1    И. П. Павлов, Полное собрание сочинений, изд. 2-е, т. III, кн. 2,. стр. 250, М., АН СССР, 1951.

2    Т а м же, стр. 152.

В связи с этим следует вспомнить, что крупнейшие отечественные психиатры в свое время сделали очень много для сближения психологии и психопатологии с физиологией. Советские психологи, работающие в клинике, не пошли по стопам классиков отечественной психиатрии, — и это является их глубокой ошибкой.

И. П. Павлов говорил, что нельзя спорить о законности существования психологии человека, но его, естественно, не удовлетворяла современная ему, особенно зарубежная, идеалистическая психология. Он последовательно с позиций материализма критиковал психологов-идеалистов.

Велика вина советских психологов и психиатров, не помогавших должным образом И. П. Павлову и его ученикам в борьбе с махровыми идеалистами.

Более того, когда И. П. Павлов вскрывал антинаучность концепций Келлера, Левина, Лешли и других идеалистов, некоторые советские психологи пытались всячески защищать эти порочные концепции, а иногда противопоставляли их положениям павловского учения. Я виновен в том, что никогда не выступал против подобного рода ошибок космополитического характера.

Психологи не могли, не стоя на павловских позициях, правильно решать вопросы локализации и повинны в психоморфологических ошибках. Это нашло отражение и в некоторых моих работах о расстройствах речи, об асимметрии функции полушарий и др.

Все эти ошибки необходимо полностью признать я в дальнейшем приложить все усилия, чтобы до конца их изжить, стремясь также выправить ущерб, нанесенный науке.

Первым условием перестройки является глубокое освоение павловского учения. Это я считаю первейшей нашей обязанностью. Далее, необходимо окончательно освободить нашу науку от всяких следов идеалистических влияний.

Если отдельные элементы павловского учения, без глубокого его освоения в целом, будут (как сейчас в отдельных случаях и делается) механически сочетаться с некритическими заимствованиями у Фултона, Кречмера, Левина и т. :п., — это не избавит нас от прежних ошибок.

Нужно твердо усвоить, что павловские положения несовместимы со многими укоренившимися в психологии и психопатологии по существу своему идеалистическими понятиями.

Психопатологи и психологи и в этом отношении не сделали тою, что должны были сделать: не критиковали, не боролись с этими ложными понятиями. Очистить психопатологию, психиатрию, невропатологию, психологию от остатков идеалистического влияния — наша первейшая задача.

Задача перестройки со всей серьезностью ставит вопрос о проблематике исследований.

Огромное значение имеет, как отметила объединенная сессия Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, углубленное изучение нарушений взаимоотношения между второй и первой сигнальной системой. Большую помощь здесь должны оказать работы А. Г. Иванова-Смоленского и его сотрудников. Эти работы ранее нами недооценивались.

Основываясь на гениальных работах И. В. Сталина о марксизме в языкознании, пытаясь применить учение И. П. Павлова к изучению патологии, мы предприняли исследование нарушений диференцирования слов при различных заболеваниях. При этом было обнаружено, в соответствии с указаниями И. П. Павлова и работами А. Г. Иванова-Смоленского и его сотрудников, что при всем своеобразии второй сигнальной системы человека в ней выступают и основные закономерности, установленные И. П. Павловым для первой сигнальной системы у животных.

У больных шизофренией, например, резко выступали явления последовательного торможения, суммации и т. п. Полученные данные опровергают имевшее ранее распространение среди клиницистов и психологов представление об обязательной локальной обусловленности нарушений диференцирования слов и фонем.

Важное значение имеет вопрос о принципах психологического и психопатологического исследования. И. П. Павлов говорил: «Смесь субъективного с объективным в исследовании — это вред для дела. Надо делать попытки разбирать явления с чисто объективной стороны». Это требование должно стать законом для наших исследований.

Необходимо постоянно помнить об упреке, сделанном И. П. Павловым психологам, что они не всегда «проверяют каждый шаг мысли согласием с действительностью». Нужно сказать, что до последнего времени в психологии и психопатологии имеют место надуманные конструкции, оторванные от клинической действительности и препятствующие ее изучению. Несомненно, этот момент сыграл свою роль в распространении психоморфологического направления.

И. П. Павлов требовал, чтобы «в каждом моменте исследования... анализировать явление, определяя, сколько возможно, условия его существования». И. П. Павлов говорил о сведении на психологическом этапе исследования клинических фактов к элементарным явлениям. Эти указания И. П. Павлова должны определять характер психопатологи-ческого исследования.

А. Г. Иванов-Смоленский уже давно писал, что ряд применяемых в экспериментальной психологии методик при надлежащей их переработке и при нейрофизиологическом анализе может быть с успехом 'использован для изучения нейродинамического субстрата психических процессов. Этим положением мы в настоящее время руководствуемся в своей работе.

Большое внимание уделяется методам исследования переключаемости, которые дают возможность изучать патологическую инертность.

Мы перестроили после объединенной сессии и свою исследовательскую работу в области психотерапии. Сейчас мы изучаем взаимоотношения между действием фармакологических веществ и словесным внушением и вместе с В. Е. Галенко разрабатываем вопрос о часто недоучитываемой роли психотерапии при лечении длительным сном.

Мы занимаемся вопросами трудотерапии, к которым клиницисты почти еще не подходили с павловских позиций. На основе полученных данных мы считаем совершенно правомерным не только подходить к трудотерапии как к стимулирующей терапии, но и учитывать при ней роль отрицательной индукции.

В заключение я хочу искренно поблагодарить товарищей, указавших на допущенные мной в свое время ошибки, что, несомненно, помогло мне вскрыть их источник и наметить пути их ликвидации.

Мы приложим все силы к тому, чтобы полностью освободиться от допущенных ошибок и в дальнейшей своей деятельности будем следовать по пути, указанному И. П. Павловым.





Б. Н. Маньковский

Киевский медицинский институт

Нет смысла доказывать, что учение И. П. Павлова создало новый этап, новую эпоху в медицине и в первую очередь в патологии и физиологии. Невропатологи и психиатры в первую очередь должны были бы почувствовать плодотворное влияние этого учения.

Однако только отдельные невропатологи и психиатры шли по широкому пути павловской мысли. Большинство стояло в стороне. Это тем более удивительно, что психиатрия и невропатология были теми дисциплинами, которые изучал И. П. Павлов, он показал направление, по которому должна итти работа психиатров и невропатологов.

На настоящей сессии подробно указывались ошибки, допущенные в неврологии, как, например, в учении о локализации функций в головном мозгу, в частности, его коре.

Я остановлюсь лишь на тех ошибках, к которым привела узкостатическая локализация. В результате этих положений явился ряд идеалистических и механистических «теорий», в первую очередь так называемое джексоновское учение, оживленное филогенетической трактовкой в нервной патологии. В свое время это направление, являвшееся смесью механицизма с грубым идеализмом, поддерживал даже наш крупнейший советский клиницист проф. М. И. Аствацатуров. В настоящее время эти вышеупомянутые направления в Советском Союзе подверглись жестокой критике. Среди психиатров были также сторонники учения Лешли, Гольдштейна и др., проповедовавшие так называемый эквипотенциализм. Теперь необходимо категорически раз и навсегда покончить с этими ложными теориями и подойти к патофизиологической трактовке понимания процессов, лежащих в основе нервной патологии, с позиций физиологического учения И. П. Павлова.

Остановлюсь на эпилепсии, являющейся важной клинической проблемой.

Все помнят, что решение этой старой проблемы основывалось на концепции морганистов и вейсманистов, вопросам наследственности придавалось сугубое этиологическое значение, в этой проблеме, как нигде, царил генотип. Потребовалась сессия ВАСХНИЛ, чтобы с корнем выкорчевать эту вредную для дела здравоохранения концепцию. Уже были известны многие экзогенные факторы эпилепсии, как, например, травмы, инфекции, вызывавшие те или иные изменения в желудочках мозга при эпилепсии. Образование рубца, значение которого с такой убедительностью показал в своих экспериментах И. П. Павлов, было известно, но эпилептический процесс все же не был понят, и только указание И. П. Павлова о распространении возбуждения в коре головного мозга позволило объяснить правильную этиологию и патогенез эпилепсии. Необходимо напомнить, что проф. Л. И. Омороков уже давно говорил об эпилепсии павловским языком, если так можно выразиться.

Перехожу к инфекционным заболеваниям нервной системы, хотя этих вопросов уже касался проф. Н. И. Гращенков и др. Должен сказать, что только павловские идеи помогли вывести инфекционную патологию из пут вирховского мышления и подчеркнуть роль центральной нервной системы в возникновении патологических процессов.

Вспомним, как определял И. П. Павлов простуду: это рефлекс с периферии тела, вызванный холодом или сыростью, который приводит к ослаблению защитных механизмов организма, вследствие чего вездесущий, всегда имеющийся в наличии микроб вызывает пневмонию, нефрит и т. д. Я почти дословно цитирую высказывание И. П. Павлова.

Таким образом, инфекционное заболевание объясняется как рефлекс, оказавший влияние на центральную нервную систему, а тем самым и на весь макроорганизм.

Советская патофизиология дала ряд доказательств этого павловского положения. Исследования А. Д. Адо, А. Н. Гордиенко показали рефлекторную природу анафилактического шока. Проф. Н. Н. Сиротинин установил, что зимняя спячка животных меняет течение инфекции, меняет их иммуногенез. Следовательно, влияние центральной нервной системы на течение инфекционных заболеваний доказано.

Что касается нейроинфекционных заболеваний, то номенклатура этих заболеваний давалась в связи с определенным вирусом и определенной клинической формой. Иногда эти клинические формы заболевания проверялись патологоанатомически. Поэтому, главным образом в зарубежной литературе, приводилось огромное число так называемых клинических форм, которые являлись вариантами течения одной и той же нейроинфекции в зависимости от степени реактивности организма. Таким образом, этим было нарушено понятие о целостности организма и его реактивности. По утверждению авторов, инфект действовал только на определенную часть нервной системы, поражал только головной или спинной мозг, остальные же части нервной системы и вообще организма не принимали якобы никакого участия в данном процессе.

Пытаясь исправить эту ошибку, я ввел понятие о реактивности для определения того или иного течения нейроинфекционного процесса, его исхода, перехода в хроническую форму и т. д. В порядке самокритики считаю необходимым сказать, что, раскрывая понятие реактивности, указывая роль питания, роль некоторых эндокринных факторов, значение аллергических процессов и роль нервной системы, я имел в виду понятие об аморфной нервной системе, а не о высших ее этажах, в частности, о коре головного мозга, которая, безусловно, имеет ведущее значение в этом процессе.

Я не касался также определения характера типа высшей нервной деятельности больных, что, несомненно, так или иначе отражается на особенностях течения нейроинфекционного процесса и может дать, в зависимости от типа нервной деятельности, основания для терапевтической активности в том или другом направлении.

Мои ошибки объясняются тем, что я не был в то время по-настоящему глубоко знаком с учением И. П. Павлова и разделял в этом отношении заблуждения многих невропатологов.

Укажу, между прочим, что в клинике нервных болезней довольно широко применяется метод охранительного торможения — сонная терапия. К сожалению, в некоторых клиниках к этому вопросу подходят несколько поверхностно, не разбираясь ни в самом .процессе охранительною торможения, ни в этапах процесса, не анализируя действительных показаний и противопоказаний для применения сонной терапии. В результате ценный метод может быть вульгаризирован. Вообще если придавать ему значение панацеи, то его можно упростить и обеднить медицинское мышление. В связи с этим возникает ряд вопросов, но так как об этом многие говорили, я ограничусь только упомянутым.

Каким же путем должно итти освоение и применение павловского учения? В первую очередь необходимо глубоко и тщательно изучать труды И. П. Павлова, а не популярные брошюры. Только тогда учение И. П. Павлова можно применить в своей работе. Иначе, как здесь говорил проф. Е. А. Попов, научные работы будут носить вывески «по Павлову», «в направлении павловского учения», независимо от содержания, которое не будет отвечать этим вывескам.

Заканчивая свое выступление, хочу остановиться еще на одном вопросе. До последнего времени научные исследования в клинике нервных болезней велись главным образом в морфологическом направлении. Физиологические и патофизиологические лаборатории имелись только в научно-исследовательских институтах. Я предлагаю организовать такие лаборатории и при клиниках нервных болезней в медицинских институтах.

Несколько критических замечаний в адрес Министерства высшей школы и Министерства здравоохранения СССР, в частности, ГУМУЗ. В то время как мы расширяем наши исследования, в то время как мы проникаем во все области медицины (вспомните кортико-висцеральные корреляции), нам систематически уменьшают часы преподавания, отводимые для кафедры нервных болезней.

Данный вопрос требует решения, и наша конференция, я думаю, обратит на это соответствующее внимание. Я предлагаю этот пункт внести в резолюцию, чтобы ознакомить с ним те органы, которые ведают данными вопросами.

Мы должны давать не только пропедевтику, а целый ряд физиологических и патофизиологических положений павловской мысли в нашей дисциплине, и если раньше мы с трудом укладывались в программу, то сейчас это становится просто невозможным.

Я уверен, что научные работники и практические врачи-невропатологи, перейдя на новые пути работы, перестроившись внедряя павловское учение, пойдут по широкой дороге строительства новой павловской советской медицины.





В. В. Михеев

Московский стоматологический институт

Настоящая сессия созвана для того, чтобы подвести итоги нашей работы, наметить пути нашей творческой деятельности.

К сожалению, приходится констатировать, что невропатологи в своих выступлениях не касаются организационных вопросов.

Более того, ни в одном учебнике для вузов, ни в руководстве по нервным болезням нет вообще раздела по организации неврологической помощи, тогда как даже в небольшом психиатрическом учебнике для сестер подобный раздел организации психиатрической помощи имеется.

В настоящее время клинико-физиологическое мышление, основанное на физиологическом учении И. П. Павлова, должно приобретать законченную динамичность и итти по пути диалектического материализма.

Перестройка нашего мышления происходит пока чрезвычайно медленно; незаметно особых сдвигов и в отношении решения насущных организационных вопросов. Являясь невропатологом-консультантом при отделе психиатрической и неврологической помощи Министерства здравоохранения СССР, я хочу вкратце ознакомить вас с состоянием представленных годовых отчетов за 1950 г.

Следует отметить, что ряд кафедр и неврологических отделений вообще не представили отчетов за 1950 г.

Я думаю, что это положение должно быть исправлено в 1951 г., так как без отчета о проделанной работе невозможно и планирование в первую очередь научной работы на следующие годы.

Неврологическая помощь населению за эти годы возросла, а неврологическая заболеваемость снизилась. Это можно проиллюстрировать хотя бы на примере исключительного уменьшения сифилитических поражений нервной системы.

Если не считать заболеваний нервной системы, являющихся результатом последствий войны, то причиной нетрудоспособности неврологических больных служат в настоящее время почти исключительно периферические заболевания нервной системы и нейроинфекции.

Из отчетов видно, как мало внимания уделяется организации стационаров для хронических больных.

В отчетах отсутствует единая номенклатура заболеваний, принятая на VIII Всесоюзном съезде невропатологов и психиатров и напечатанная в журнале «Невропатология и психиатрия» № 1 за 1950 г.

Я призываю невропатологов дать, отчеты за 1951 г. в таком виде, чтобы они представляли собой действительно продуманные, составленные со всей тщательностью научные отчеты о проделанной работе.



А. Б. Александровский

1-я Московская городская психиатрическая больница    

Как могло получиться, что материалистическое учение И. П. Павлова игнорировалось рядом психиатров и невропатологов нашей страны? Только преклонением перед иностранщиной, игнорированием достижений отечественной науки можно объяснить тот факт, что одни психиатры якобы не замечали павловского учения, другие же встречали его в штыки, противопоставляя ему свои вредные теории.

Я считаю совершенно правильной ту суровую критику, которая была дана в докладе по психиатрии представителям психоморфологического направления, развивавшегося М. О. Гуревичем, А. С. Шмарьяном и Р. Я. Голант. Эти вредные теории, как и другие чуждые концепции, явились тормозом в применении учения И. П. Павлова в психиатрии.

Каковы же «теоретические основы» психоморфологического направления? Своими корнями психоморфологическое учение уходит к Клейсту и Петцлю. Концепция Клейста представляла собой идеалистическую теорию, характерную для идеологии загнивающего капитализма, так как она отрывала мозг от человека, функции отдельных участков мозга от всего мозга, отрывала человека от среды.

Некритически перенося идеалистическое учение Клейста и Петцля в советскую психиатрию, М. О. Гуревич, А. С. Шмарьян и Р. Я. Голант пытались подправить его и выдавали это учение за передовое, материалистическое, противопоставляя его инстинно материалистическому учению И. П. Павлова.

Борьба против павловского учения представляет собой борьбу идеализма и материализма.

Я хочу остановиться на некоторых своих ошибках.

Пятнадцать лет назад происходила дискуссия между психиатрами клиники ВИЭМ, которой руководил В. А. Гиляровский, и Ленинградской психиатрической клиникой, возглавляемой А. Г. Ивановым-Смоленским.

Работая в клинике В. А. Гиляровского, я тоже выступал против совершенно правильных положений А. Г. Иванова-Смоленского. Мне тогда казалась сомнительной возможность изучения субъективного мира человека объективными физиологическими методами, возможность перенесения на человека данных, полученных на животных.

Таким образом, я отрывал психическое от физиологического, тем самым объективно занимая идеалистическую позицию.

Выступлением в газете ВИЭМ (№ 18 от 7 апреля 1937 г.) против правильных павловских позиций, развиваемых А. Г. Ивановым-Смоленским, я усугубил свою ошибку. А. Г. Иванов-Смоленский тогда же заявил совершенно справедливо, что мое выступление «наводит тень на патофизиологию высшей нервной деятельности».

Эти мои высказывания отражали неправильную теоретическую антипавловскую позицию и были ошибочными.

Несмотря на то что, работая по изучению общих клинических проблем (интоксикации мескалином, нарушение условнорефлекторной деятельности, роль экзогенных факторов и т. д.), я не касался вопросов патологии головного мозга и локализации, все же считаю, что я примиренчески относился к психоморфологическому направлению и несу ответственность за психоморфологизм, так как в то время занимал руководящее место в Министерстве здравоохранения СССР.

Я признаю целиком и полностью критику, направленную докладчиками по моему адресу.

За последние годы, особенно после объединенной сессии, я изучаю труды И. П. Павлова, и моя научная деятельность, так же как и работа главным врачом больницы, направлена на внедрение идей И. П. Павлова в теорию и практику психиатрии.

Хочу поделиться некоторым опытом работы по новым принципам и надеюсь, что Министерство здравоохранения СССР учтет этот опыт и поможет осуществить новые принципы в других больницах.

Благодаря помощи МГК ВКП(б), Министерства здравоохранения РСФСР и Московского городского отдела здравоохранения, в 24 км от Москвы построена новая психиатрическая больница «Светлые горы», где уход за больными и методы их лечения во многом соответствуют установкам И. П. Павлова по этому вопросу. В больнице осуществляется принцип открытых дверей, где нет «психиатрических ключей». Больные не чувствуют себя изолированными от окружающей среды.

В этой больнице в отличие от санаторных отделений других больниц госпитализируются больные с острыми психическими заболеваниями или в состоянии обострения, или с резким возбуждением после проведенной активной терапии, направленные для окончания лечения.

Результаты основанного на новом методе лечения более чем 2 000 больных оказались исключительно эффективными и целиком подтвердили гениальное указание И. П. Павлова о принципах лечения психически больных и ухода за ними.

Как показал наш опыт, для проведения лечения сном необходимо выделять специальные отделения. Так, например, чтобы вызвать 20-часовой сон у больного, находящегося в общем отделении, требуется 1,5 г амитал-натрия в сутки; в специально же организованном отделении, оборудованном по типу, рекомендованному проф. В. П. Протопоповым и А. Г. Ивановым-Смоленским, мы вызывали 20-часовой сон, применяя 0,8 и не более 1,0 препарата.

Я хочу остановиться еще на одном организационном вопросе, который имеет исключительно важное значение. Мы не можем придерживаться той классификации, которая господствует в настоящее время в психиатрии, в том числе и в официальной статистике. До сих пор еще метафизическая, идеалистическая концепция крепелиновской эндогении противопоставляется принципам классификации психических заболеваний, предлагавшимся И. П. Павловым и его учениками. Известно, что павловская школа, очень много дала для понимания роли внешней среды. Впервые в школе И. П. Павлова А. Г. Иванову-Смоленскому в павловской лаборатории удалось экспериментально показать влияние среды на изменение типа нервной системы. Последующие работы Ф. П. Майорова и других подтвердили эту концепцию.

И. П. Павлов по этому поводу говорил: «Наличная нервная деятельность животного есть сплав из черт типа и изменений, обусловленных внешней средой, — фенотип, характер».

К сожалению, классификация, принятая в настоящее время в психиатрии, построена на эндогенном принципе, а экзогенные факторы по существу не учитываются.

В 1-й городской психиатрической больнице мы проанализировали более тысячи больных с острыми психозами и убедились, что экзогенные, а также психогенные факторы не только в патогенезе, но в некоторых случаях и в этиологии шизофренического процесса играют весьма существенную роль.

Это заставляет нас считать необходимым в самое ближайшее время создать при правлении Общества невропатологов и психиатров или при Академии медицинских наук СССР специальную комиссию для разработки классификации.

Обогащенная идеями великого Павлова, избавленная от всяких чуждых зарубежных теорий — психоморфолопизма, крепелиновских, фрейдистских, ясперсианских и им подобных, проникших в советскую психиатрию, советская психиатрия несомненно займет почетное место в советской медицинской науке.



И. Г. Равкин

Центральный институт психиатрии Министерства здравоохранения РСФСР

Творческие дискуссии, проводящиеся в различных областях науки в нашей стране, наносят сокрушительный удар по всему косному, застойному, ложному и тем самым расчищают путь для быстрого продвижения науки вперед.

Объединенная сессия Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР с предельной четкостью показала, что «неоморфологическое направление», так называемая мозговая патология, претендовавшая на положение единственно правильного истинно материалистического течения в советской психиатрии, оказалась по существу идеалистической, методологически порочной.

Как правильно указал А. Г. Иванов-Смоленский, оно «усердно и яростно забивало клин между павловским направлением, с одной стороны, и философией диалектического материализма — с другой».

В докладе «О состоянии психиатрии и ее задачах в свете учения И. П. Павлова» на настоящем совещании вскрыты также и другие идеалистические теории в советской психиатрии, в том числе и мои ошибки.

Только тем фактом, что я в своих работах не руководствовался единственно правильной, базирующейся на учении И. П. Павлова теорией психиатрии, можно объяснить то, что я своевременно не распознал идеалистической сущности порочного, вредного для советской психиатрии психоморфологического направления. Более того, в некоторых моих работах и работах моих сотрудников ясно сказалось влияние вредного направления.

Особенно ярко это влияние сказалось в моей работе «Роль локально-церебрального фактора в оформлении клинической картины симптоматических и токсических психозов». В этой работе я грубо механистически подчеркивал значение поражения лобной коры и гипоталамической области (морфологический фактор) в генезе ряда психопатологических явлений при симптоматических и токсических психозах, хотя, наряду с этим, высказывал и правильные положения о том, что сложные психопатологические проявления при этих психозах зависят от особого функционального состояния коры головного мозга и нарушенного соотношения между корой и подкоркой. Подобные ошибки имеются и в некоторых других моих работах.

Эклектический подход к анализу психопатологических явлений привел меня и к другим грубым извращениям в клинической практике. Клиническими фактами я пытался подкрепить ложную идеалистическую концепцию Л. А. Орбели о главенствующей и самодовлеющей роли симпатической нервной системы в организме, т. е. ту его концепцию, которая извращала учение Павлова, нанесла ему тяжелый ущерб и которая, как говорил К. М. Быков, «поставила вверх ногами павловское учение», утверждая, что не «кора головного мозга держит в своем ведении все явления, происходящие в теле (Павлов), а симпатическая нервная система».

В своей работе «Роль симпатической нервной системы в развитии и оформлении психопатологических симптомокомплексов» при описании клинических фактов, наблюдаемых при поражениях симпатической нервной системы, я указывал, что «симпатической нервной системе в развитии некоторых психопатологических явлений принадлежит значительная, пожалуй, ведущая роль». В этом отношении, я, как и ряд других клиницистов-невропатологов и психиатров, слепо следовал авторитету Л. А. Орбели, который фетишизировал значение симпатической нервной системы.

Вредное влияние идеалистических концепций Орбели в клинике сказалось прежде всего в том, что в развитии ряда самых разнообразных и сложных нервных и психических заболеваний вегетативной нервной системы стали придавать чрезвычайно большое, универсальное значение. И именно ей, а не коре головного мозга, приписывали ведущую роль. Таким образом, деятельность вегетативной нервной системы метафизически отрывалась от деятельности коры головного мозга, симпатическая нервная система метафизически противопоставлялась парасимпатической.

Такая антипавловская концепция смыкается с идеалистическими, враждебными нам направлениями, исходящими от ученых капиталистических стран (Краус, Кэннон и др.). Эти концепции перекликаются и с теми идеалистическими лженаучными построениями, которые исходят от представителей пси-хоморфологизма — Клейста и др., локализующих в диэнцефальной области, т. е. в центральном отрезке вегетативной нервной системы, сложные психические явления, вплоть до  личности в целом, и приписывающих ей (диэнцефальной области) ведущую роль в развитии как психических, так и психопатологических явлений. Естественно, что такое чрезмерное увлечение значением вегетативной, особенно симпатической нервной системой, приписывание ей самодовлеющей роли отвлекало клиницистов от объяснения клинических фактов единственно правильным учением И. П. Павлова. В частности, в отношении понимания сущности симптоматических психозов, т. е. тех психических расстройств, которые наблюдаются при соматических заболеваниях, психиатры, в том числе и я, мало пользовались чрезвычайно важными исследованиями К. М. Быкова и его школы в области кортико-висцеральной патологии, а при изучении токсических и инфекционных психозов — ценными исследованиями А. Г. Иванова-Смоленского и его учеников.

Ряд интересных работ, вышедших из лаборатории А. Г. Иванова-Смоленского, правильно освещает наиболее основные и сложные вопросы данной проблемы. В частности, в этих работах разбиваются упрощенные представления о болезни как о случайном эпизоде экзогенного генеза.

Только игнорированием павловского физиологического учения можно объяснить и тот факт, что я, как и некоторые другие психиатры, отрывал патогенез психозов от причины их возникновения, становясь тем самым на идеалистический путь. Этим же объясняется переоценка гуморального фактора в развитии токсических и инфекционных психозов. Упомянутый фактор рассматривался нами в отрыве от ведущей результативной роли коры головного мозга, с одной стороны, и тех интероцептивных изменений, которые ему сопутствуют, с другой.

Следует сказать также, что я совершил грубую ошибку тем, что, несмотря на почти полуторагодичный срок, прошедший после объединенной сессии, ни разу не выступил ни в печати, ни в Обществе невропатологов и психиатров с критикой своих неправильных концепций.

Для формирования правильного врачебного мышления мы стали проводить клинико-физиологические конференции, получая при этом большую помощь от наших физиологов. Мы видоизменили и метод лечения больных сообразно принципам учения И. П. Павлова.

Наиболее важной задачей мы считаем полное, безоговорочное преодоление нами ошибок с тем, чтобы честно включиться в важную работу по перестройке психиатрии на основе учения И. П. Павлова, которая приведет к расцвету советской психиатрической науки.





И. С. Мезин

Станиславская областная психиатрическая больница (Украинская ССР)

Основная задача врача — помочь больному. Всякому врачу, какого бы профиля он ни был, приходится встречаться с различно протекающими заболеваниями, с индивидуальностью больного, а последний требует от врача соответствующего конкретного подхода, поведения, тактики, что имеет огромнейшее и неотъемлемое от комплекса всех терапевтических мероприятий психотерапевтическое значение.

В 1924 г. вышла монография проф. К. И. Платонова «Гипноз и внушение в практической медицине», написанная с павловских позиций. Скоро будет 30 лет, как она вышла в свет, а между тем эта ценная для практического врача книга, к сожалению, не переиздана.

Почему же не используется в надлежащем масштабе этот доступный к освоению каждым врачом метод помощи больному человеку?

Психотерапию как метод лечения должны разрабатывать психиатры и невропатологи.

В нашей стране есть много врачей, имеющих ценный опыт в практической психотерапии и являющихся замечательными врачами-гуманистами и психотерапевтами. В нашей стране много средних медицинских работников, которые в годы Великой Отечественной войны особенно эффективно доказали благотворное влияние психотерапевтического воздействия на раненых. Почему же ценнейший психотерапевтический опыт передовых советских врачей и среднего медицинского персонала до сих пор не обобщен, не передан молодому поколению медицинских работников?

Я хочу внести предложение, чтобы в резолюцию настоящей сессии был включен вопрос о необходимости издания хорошего настольного обобщенного руководства по психиатрии, основанного на учении И. П. Павлова. В этом деле немалую помощь могут оказать передовые научные работники Академии медицинских наук СССР и Академии педагогических наук РСФСР.

В своей сложной лечебной работе передовые врачи Советского Союза опираются на многотысячную армию средних медицинских работников.

Я вношу предложение включить в резолюцию настоящей сессии второй пункт — о необходимости серьезного обучения среднего медицинского персонала психотерапии.

Наконец, я вношу предложение включить в программу преподавания в медицинских институтах и в фельдшерско-акушерских и сестринских школах курс лекций по психотерапии.

Нет оснований сомневаться в том, что эти мероприятия поднимут еще на более высокую ступень наше самое передовое в мире советское здравоохранение.





В. М. Пахомов

г. Горький

Настоящее объединенное заседание президиума Академии медицинских наук СССР и пленума правления Всесоюзного общества психиатров и невропатологов проходит под знаком утверждения учения великого Павлова в психиатрии и невропатологии. Вступительное слово А. Г. Иванова-Смоленского и сделанные доклады правильно раскрывают действительное положение в области психиатрии и невропатологии и намечают шути создания подлинно павловской психиатрии и невропатологии.

Я уверен, что выражу общее мнение, если скажу, что советские психиатры и невропатологи в связи с протекающим в настоящее время объединенным заседанием президиума Академии медицинских наук СССР и Всесоюзного общества невропатологов и психиатров испытывают прилив величайшего оптимизма. Они убеждены, что решения настоящего совещания дадут необычайную силу и уверенность в том, что будет построена подлинно павловская психиатрия и невропатология.

Мне очень понравилось выступление В. М. Морозова. Он нарисовал отвратительное лицо американской психиатрической «науки», показал, что психиатрия в США превратилась в подлинную служанку империализма. Слушая чрезвычайно интересные факты, приводимые В. М. Морозовым, я невольно припомнил лженаучные воззрения разгромленных сторонников психоморфологического направления. Очень многое они пытались взять из этого хлама и перенести на нашу живую советскую почву.

На настоящем заседании докладчики правильно указывали, что сторонники психоморфологического направления создали в некоторых советских психоневрологических учреждениях аракчеевский режим. К сожалению, А. С. Шмарьян в своем выступлении об этом ничего не сказал.

Выступление А. С. Шмарьяна на данном заседании является неправильным, дезориентирующим нашу советскую врачебную общественность. Свои ошибки он пытался представить как несчастное заблуждение. А. С. Шмарьян забывает, что даже на первых этапах внедрения психоморфологического направления эта попытка встретила отпор со стороны отдельных советских психиатров. И даже после павловской сессии вожди психоморфологического направления не хотели разоружиться и надеялись, что сумеют спасти от разгрома свою вредную теорию в новом, подкрашенном виде. Я полагаю, что на этой сессии они должны вскрыть до конца свои ошибки и отказаться от своего неправильного мировоззрения. Но, к сожалению, до сих пор это не было сделано, и в первую очередь А. С. Шмарьяном.

Я думаю, что теория и практика «мозговой патологии» рождались не в научной дискуссии.

Я постараюсь показать, как эти идеи внедрялись не только в практику некоторых столичных учреждений, но и на периферии, в г. Горьком.

В 1944 г. в г. Горьком М. А. Гольденберг и X. И. Гаркави совершили первую префронтальную лейкотомию. Быть может, некоторые подробности, о которых я расскажу, не имеют особого отношения к данному заседанию, но хочется сказать несколько слов и об этом. Очевидно, авторы и участники операции считали, что они в психиатрии займут очень почетное место, поэтому после проведения операции сфотографировались, желая себя увековечить.

Больше того, М. А. Гольденберг написал торжественный рапорт в отдел психиатрической помощи Министерства здравоохранения РСФСР и другие организации, где говорил, что ими создана новая эра в психиатрии. Получив благословление А. С. Шмарьяна в Москве, М. А. Гольденберг, X. И. Гаркави и другие начали развивать бурную оперативную деятельность и принесли много вреда этим оперативным вмешательством больным.

Напрасно честные врачи протестовали и писали в отдел психиатрической помощи Министерства здравоохранения РСФСР по этому поводу. В отделе психиатрической помощи находились защитники психоморфологического направления в психиатрии, проводимого А. С. Шмарьяном. Поэтому письма, являющиеся свидетельством тою, что советские врачи прекрасно умеют разбираться в сложнейших вопросах медицины, оставались без ответа.

В 1947 г. врачебная общественность г. Горького специально поставила вопрос перед Министерством здравоохранения СССР о целесообразности проведения префронтальной лейкотомии. Проф. А. С. Шмарьян, зная всю ответственность ожидаемого ответа, не только не проанализировал деятельность проф. М. А. Гольденберга, но дал ему незаконный мандат на расширение операций префронтальной лейкотомии.

Я должен сообщить, что из горьковской психиатрической больницы, где «действовал» М. А. Гольденберг, ушел ряд честных советских врачей, которые не могли понять всю «сложность» и «революционность» методов М. А. Гольденберга. Последний даже пытался теоретически обосновать необходимость префронтальной лейкотомии.

Так, в 1947 г. он организовал конференцию врачей, на которой было решено всесторонне разработать метод производства префронтальной лейкотомии.

В 1947 г. вышел сборник Горьковского медицинского института, посвященный 30-летию Великой Октябрьской социалистической революции, и там в статье М. А. Гольденберга содержалась подделка, фальсификация и обман в отношении результатов этого вредного оперативного вмешательства.

В 1948 г., когда на Всесоюзном съезде психиатров и невропатологов проблема лейкотомии стояла программным вопросом, я протестовал против обсуждения ее на съезде. Я подал письмо в президиум съезда, что доклады по лейкотомии не заслуживают внимания съезда. К сожалению, доклады, посвященные префронтальной лейкотомии, были представлены на этом съезде.

В 1949 г. я направил в отдел психиатрической помощи Министерства здравоохранения СССР обстоятельное письмо с призывом разобраться в этом деле. В данном случае под руководством А. С. Шмарьяна была создана комиссия, которая попыталась дать соответствующий анализ работы Горьковской психиатрической больницы, чтобы создать основание для дальнейшей работы в принятом им направлении.

Наконец, был созван пленум общества в 1950 г. Сторонникам психоморфологического направления и здесь удалось одержать последнюю «победу». Правда, это была пиррова победа; против лоботомии на пленуме выступали только

В. М. Банщиков и В. А. Гиляровский, все другие работники пленума были согласны с А. С. Шмарьяном и его последователями.

В. А. Гиляровский имел основание возражать против внедрения лейкотомии, поскольку институт психиатрии Министерства здравоохранения СССР провел большую работу по катамнезу оперированных больных, который показал безрадостную картину тяжелых необратимых нарушений после произведенных лоботомий.

Наконец, на павловской сессии прозвучали голоса A.    Г. Иванова-Смоленского и В. А. Гиляровского, давших уничтожающий анализ лейкотомии.

Однако М. А. Гольденберг, руководствуясь, очевидно, указаниями А. С. Шмарьяна, даже после павловской сессии продолжал вести свою линию; и когда ему задали вопрос, как он относится к выступлениям А. Г. Иванова-Смоленского и

B.    А. Гиляровского, он ответил, что это их частное мнение, а он остается при своем.

В ноябре 1950 г. состоялся ученый совет Министерства здравоохранения СССР, на котором сторонники психоморфологического направления старались отстоять необходимость лейкотомии. И только приказ Министерства здравоохранения СССР прекратил борьбу.

Меня удивляет, почему на данном совещании молчит проф. П. Ф. Малкин, который очень активно выступал за проведение лейкотомии.

Я не вижу здесь также проф. И. Ф. Случевского, который оспаривал приоритет у М. А. Гольденберга в отношении производства лейкотомии.

Учение великого И. П. Павлова помогло нам устранить большую опасность, созданную сторонниками психоморфологического направления. Оно служит залогом того, что психиатры и невропатологи Советского Союза, опираясь на принципы гениального учения И. П. Павлова, достигнут величайших успехов.





А. О. Долин

Институт экспериментальной медицины Академии медицинских наук СССР

После исторической объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, организованной нашей партией по инициативе товарища Сталина и мобилизовавшей советских ученых для решения насущнейших задач дальнейшего развития материалистического учения И. П. Павлова, основная масса врачей невропатологов и психиатров, овладевая павловским учением, стремится реализовать его в практической работе.

Многие врачи, не только невропатологи и психиатры, впервые начинают заниматься исследованиями физиологического характера. Поэтому необходимо перестроить всю работу в лечебных учреждениях, имея в виду серьезное и детальное  ознакомление с основами павловского учения не только врачей, но и среднего медицинского персонала. Необходимо также провести большую работу по освоению результатов экспериментальных исследований и клинических наблюдений павловской школы в связи с конкретными задачами, поставленными настоящим заседанием.

Несколько слов о критике и самокритике на настоящей научной сессии. Я хочу оттенить один момент. Все выступавшие здесь представители психоморфологизма мотивировали свою подрывную деятельность в отношении павловского учения «недостаточным знанием учения И. П. Павлова». Как же так получается, что, импортируя зарубежные антинаучные концепции, они не знали, что страна наша обладает золотым фондом материалистического павловского учения?

В этой связи следует указать на один момент, когда научный работник, допустивший тяжелые ошибки в своей научной работе, после критики совершенно оставляет дальнейшее изучение разрабатываемых им вопросов и переходит к изучению совершенно новых проблем. Советский ученый должен и обязан исправить собственный брак в науке.

Теперь я хочу коснуться конструктивной части заслушанных докладов.

Совершенно правильно и своевременно поставлен вопрос о том, что первоочередной задачей психиатрии и психопатологии является изучение и диференцирование в болезненном процессе явлений, относящихся к защитным механизмам против болезненных влияний, от явлений, которые выступают как собственные симптомы заболевания.

Постановку этой исключительно важной задачи мы должны всячески приветствовать, так как ока лежит непосредственно в плане дальнейшего развития концепции И. П. Павлова о роли нервной системы и особенно об охранительном торможении и открывает перед нами новые горизонты.

Справедливость требует подчеркнуть, что единственным из учеников И. П. Павлова, который правильно понял концепцию охранительного торможения и сделал соответствующие практические выводы, был и является в настоящее время А. Г. Иванов-Смоленский.

Исследуя нарушения нейродинамики при различных психических заболеваниях после перенесенных соматических заболеваний и при экспериментальных токсикозах, А. Г. Иванов-Смоленский и его сотрудники установили, что, несмотря на различия нарушений, вызванных упомянутыми заболеваниями, во всех случаях патологические явления и защитные свойства нервной системы находятся в тесном взаимодействии.

Проявляющееся при этих разнородных болезненных состояниях диффузное торможение главным образом высших отделов нервной системы «предохраняет, — как указывает А. Г. Иванов-Смоленский, — нервные клетки от деятельности во вредоносных условиях, ведет к их временной функциональной иммобилизации, создает для них условия наибольшего покоя». Такой подход к анализу заболевания и его терапии оправдал себя практически, при травматических повреждениях нервной системы. Я имею в виду работы А. Г. Иванова-Смоленского, Э. А. Асратяна, наши работы по терапии коммоций и контузий головного мозга, а также работы С. Д. Каминского по изучению фантомных болей.

Торможение, наступающее при различных повреждениях головного мозга, является одним из наиболее ярких примеров терапевтической роли защитного охранительного торможения. Углубляя и усиливая естественное защитное торможение фармакологическими средствами, удалось, как известно, добиться высокой эффективности терапии при мозговых заболеваниях и травмах.

Авторы доклада о задачах психиатрии ограничились только указанием значения данной проблемы для психиатрии, но бесспорно необходимо отличать в болезненном процессе «защитительно-физиологическое» от «чисто патологического» не только при психических заболеваниях, но при всяком другом заболевании. «В картине болезни, — учит нас И. П. Павлов,— надо отличать, что в ней есть результат повреждения и что есть результат противодействия организма данному повреждению» («Павловские среды»).

Изучая мсрфинное отравление, когда возникает целый комплекс нарушений (одышка, тошнота, рвотный рефлекс, .изменения процессов кроветворения и т. д.), мы обратили внимание на условнорефлекторный лейкоцитоз, особенно выраженный и интенсивный при этих состояниях.

Поэтому путем определения лейкоцитарной реакции, являющейся, согласно эволюционным представлениям, развитым И. И. Мечниковым, важнейшей и весьма древней, сформировавшейся в филогенезе — защитной реакцией организма, можно определять те или иные патофизиологические нарушения в коре головного мозга.

О защитной деятельности нервной системы и особенно ее высшего отдела свидетельствует быстрое возникновение реакций условнорефлекторного иммунитета, их устойчивость, в чем мы могли убедиться при проведении совместно с В. Н. Крыловым работы, посвященной изучению данного процесса.

Изучая в эксперименте эпилептиформное состояние, вызываемое камфорой, мы пришли к выводу, что торможение, наступающее в различных фазах этого болезненного состояния, является, с одной стороны, патологическим, создавая фон и условия для формирования судорожного разряда, а с другой—защитительно-охранительным, так как при достаточной интенсивности и экстенсивности последнее предохраняет и даже предотвращает наступление эпилептиформного припадка.

Надо думать, что процесс торможения, играющий, как показано школой Павлова, такую огромную роль в приспособительных реакциях организма, имеет большие и еще мало изученные возможности активного воздействия на течение патологического процесса.

Союз физиологии и клиники создает условия для изучения клинического воздействия, способного повысить защитные силы организма.

Если мы будем вдумчиво и серьезно изучать наследие великого И. П. Павлова, если мы будем творчески развивать его учение, то мы, я уверен, сможем глубже и разностороннее помогать делу лечения больного человека на основе единения теории и практики, образцы которого нам дал И. П. Павлов.



В. М. Банщиков

Институт психиатрии Министерства здравоохранения СССР

В докладе «Состояние психиатрии и ее задачи в свете учения И. П. Павлова», помимо критической части, мы поставили ряд принципиальных и практических вопросов: 1) экспериментальное изучение на животных патологических изменений основных процессов нервной деятельности; 2) овладение клиницистами экспериментальным лабораторным исследованием патофизиологии высшей нервной деятельности по методике проф. А. Г. Иванова-Смоленского; 3) повышение уровня клинического исследования; 4) изучение и разработка этиологии и патогенеза психических заболеваний; 5) о локализации; 6) роль и значение функциональных нарушений, 7) терапия психических заболеваний и др.

Надо прямо сказать, что отклики на поставленные вопросы были немногочисленны и это несмотря на то, что мы недопустимо запоздали как с анализом состояния психиатрии, так и с определением конкретных задач, поставленных перед психиатрией физиологическим учением И. П. Павлова. А все это имеет большое значение для уточнения стоящих перед нами задач и путей их решения.

В создавшемся положении повинны правление Всесоюзного общества невропатологов и психиатров, Ученый совет Министерства здравоохранения СССР и президиум Академии медицинских наук СССР.

Главная же причина кроется во все еще недостаточном развитии к р и т и к и и самокритики как в названных организациях, так и среди психиатров и невропатологов. Это свидетельствует о недооценке критики и самокритики, являющихся новой и необходимой закономерностью нашего движения вперед. Многим из нас мешает признать свои теоретические ошибки ложный стыд. У многих из нас не хватает мужества и сознания долга перед истинной наукой, ответственности перед нашим народом.

Недопустимая задержка в обсуждении состояния психиатрии в свете новых задач, поставленных павловской сессией, породила, извините за выражение, такие теории, как «теория сезонности», т. е. считается, что павловское учение, мол, очередная мода и что она сменится так же, как сменяется один сезон другим. Далее была сочинена «теория колеса»; это означало, что колесо истории, опустившее вниз представителей реакционных, антинаучных теорий в психиатрии, продолжает вертеться и вскоре снова неизбежно поднимет их вверх. Эти пошлые, низкопробные теории свидетельствуют о беспринципности их авторов и об обывательских умонастроениях.

К сожалению, некоторые психиатры до последнего времени не понимали, что психиатрия впервые в своей истории приобрела истинно научные методы исследования и теорию. Учение И. П. Павлова — исторический поворотный этап в медицинской науке вообще и в психиатрии в частности, поворот революционный. Возврат к прошлым путям в развитии психиатрии невозможен. Это надо понять до конца и сделать все необходимые выводы для скорейшей перестройки психиатрии на истинно научной основе, какой является павловское учение.

До недавнего времени в психиатрии имелось, как мы еще раз убедились на данном заседании, много ложного и антинаучного.

Причиной довольно многочисленных идеологических вывихов явилась недооценка, игнорирование достижений отече

ственной науки и в первую очередь физиологического учения И. П. Павлова, противопоставление им чуждых зарубежных теорий. Разве не позором для нас, психиатров, является такое положение, когда в нашей стране в течение вот уже 50 последних лет развивается истинно научная рефлекторная теория Павлова, ставшая научной основой психиатрии, а некоторые наши ученые — психиатры — активно боролись против нее, пропагандируя реакционные антинаучные зарубежные теории (М. О. Гуревич, А. С. Шмарьян, Р. Я. Голант и др.). Многие же психиатры проходили мимо павловского учения и не стремились использовать его в перестройке психиатрии.

Примером недопустимого положения является также тот факт, что один из выдающихся учеников И. П. Павлова — действительный член Академии медицинских наук СССР А. Г. Иванов-Смоленский — в течение многих лет был лишен возможности вести плодотворную научную работу.

В нашей стране созданы наиболее благоприятные условия для развития передовой советской науки, в том числе медицинской науки. Учение великого физиолога И. П. Павлова получило свое дальнейшее развитие в трудах советских исследователей.    

Постановкой вопроса о путях дальнейшей разработки научного наследия И. П. Павлова мы обязаны нашей партии большевиков и ее мудрому вождю, корифею науки И. В. Сталину. ЦК ВКП(б) своевременно предупреждал нас о необходимости ликвидации низкопоклонства перед зарубежными учеными и полного искоренения космополитизма в наших рядах. Отсюда, естественно, вытекает вывод о необходимости систематической и организованной партийной критики зарубежных реакционных теорий.

Мы должны как можно скорее изжить беззаботное отношение к теоретическим вопросам и глубоко овладеть марксистско-ленинским учением, неуклонно развивать принципиальную критику и самокритику в деле коренной перестройки советской психиатрии на основах учения И. П. Павлова.

Наше заседание лишний раз продемонстрировало неблагополучие с развитием подлинно большевистской критики и самокритики в психиатрии. Примером тому могут служить выступления М. О. Гуревича, А. С. Шмарьяна, В. А. Гиляровского и Н. И. Гращенкова.

М. О. Гуревич сделал некоторый шаг вперед в самокритике своих ошибок, однако критику его серьезных, принципиальных ошибок другими всегда принимает «с оговорками». Это имело место и в его выступлении сегодня. Он с оговорками признал правильной оценку его статьи в журнале «Вестник Академии медицинских наук СССР», т. е. по существу не принял критики. Он не согласен с нашей оценкой его позиций в статье «Идеалистическая сущность „теории” мозговой

патологии», считая в свою очередь, что мы будто бы стоим на позициях узкого локализационизма. Такое утверждение не соответствует действительности. Сам же М. О. Гуревич от позиций узкого локализационизма перешел к полному отрицанию локализации.    

А. С. Шмарьян выступил несколько шире и острее, чем в своей статье в журнале «Невропатология и психиатрия». Однако полностью удовлетворить присутствующих это выступление не может, ибо в своем выступлении А. С. Шмарьян, например, забыл «упомянуть», что идейно-методологическое родство теории «мозговой патологии» исходит от реакционной теории клеточной патологии Вирхова. Так называемая теория мозговой патологии представляет собой чистейшее вирховианство. Биологические теории, пропагандируемые А. С. Шмарьяном, являются видоизмененной органолокалистической целлюлярной патологией Вирхова, яркой иллюстрацией чего служит концепция А. С. Шмарьяна о трех факторах. В этой концепции он, подобно Вирхову, допускает прямую непосредственную реакцию клеточных территорий на воздействие раздражителей.

Не могу не коснуться выступления Н. И. Гращенкова. Он упрекнул меня в том, что я поздновато признал свою ошибку, допущенную мной как редактором книги А. С. Шмарьяна, изданной в 1949 г. Этот упрек правилен, и я его принимаю, так как с признанием своей ошибки я выступил только 8 месяцев назад в журнале «Невропатология и психиатрия». Однако я не ограничился признанием своей ошибки при редактировании и некротического отношения тогда к вредной теории «мозговой патологии», но и дал вместе с А. А. Хачатуряном и А. А. Портновым резкую, принципиальную критику этой «теории», определив и показав ее идеалистическую сущность в нашей статье «Об „идеалистической сущности” мозговой патологии» (журнал «Невропатология и психиатрия», № 2, 1951). Следует указать, что Н. И. Гращенков, к сожалению, не отметил того факта, что «мозговую патологию» и, в частности, ее выход в практику — префронтальную лоботомию, я начал решительно и остро критиковать еще до объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР. Особой остроты эта критика достигла на последнем пленуме Правления Всесоюзного общества невропатологов и психиатров. На этом пленуме Правления (23/VI 1950 г.) мы вместе с В. А. Гиляровским оказались в одиночестве. Все присутствующие на пленуме, кроме нас, признали возможным допущение лоботомии в лечебной практике психиатрических учреждений. Несмотря на это, мы продолжали борьбу и довели ее до конца: лоботомия была, наконец, признана недопустимой и запрещена Министерством здравоохранения СССР.

Мы считали, что на данном заседании Н. И. Гращенков должен был выступить более самокритично в отношении теоретических ошибок, допущенных им в своих работах.

Нельзя также считать достаточным признание и анализ своих ошибок и извращений павловского учения В. А. Гиляровским, а критику своей работы после павловской сессии убедительной и поучительной.

В. А. Гиляровский, к сожалению, до сих пор не понял и не учел, что он являлся для многих психиатров авторитетом, к его голосу прислушивались. Вот почему он должен был немедленно после павловской сессии выступить с признанием и глубоким принципиальным анализом допущенных им ошибок, показать пример честного отношения советского ученого к своим обязанностям. Он этого не сделал и тем объективно уронил свой авторитет.

Нам всем известно, что за свой длинный научный путь В. А. Гиляровский на протяжении многих лет делал попытки приблизиться к павловскому учению. Но нам известно также, что им допускалось и много серьезных методологических ошибок. Вот с анализом этих ошибок он и должен был выступить сразу же после объединенной сессии, и на данном заседании выступить принципиально, партийно, что было бы поучительно для молодых ученых и укрепило бы то доверие, которое ему оказывали советские психиатры. Этого не было сделано, а ведь доверие советских людей к ученому — неоценимый капитал, оно служит могучим средством и стимулом, дающим ученому силы для большой творческой работы.

Поэтому не случайно, что В. А. Гиляровский не сумел возглавить коллектив руководимого им института в деле проведения в жизнь решений объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, посвященной проблемам учения И. П. Павлова.

В порядке самокритики надо сказать, что и коллектив института, в том числе и я, как заместитель В. А. Гиляровского, не вскрыл методологических ошибок и извращений в психиатрии, допущенных В. А. Гиляровским, немедленно после павловской сессии и не помог ему стать быстрее на истинный путь. Коллектив не проявил в этом отношении необходимой бдительности, настойчивости и политической зрелости.

Главной причиной всего этого было явно недостаточное развитие критики и самокритики как в институте, так и на кафедре психиатрии II Московского медицинского института.

Подобного рода недостатки указывались здесь и в других учреждениях и, в частности, представителями Центрального института психиатрии Министерства здравоохранения РСФСР, Ленинградского психоневрологического института и многих кафедр психиатрии медицинских институтов.

Все это не случайно. В работе научных институтов и психиатрических кафедр (клиник) еще много (существенных недостатков:

1)    они оторваны друг от друга и представляют собой нечто вроде «феодальных княжеств»;

2)    институты и кафедры (клиники) далеки от живой практики, реальной жизни, мало связаны с практическими психиатрическими учреждениями;

3)    в планах научно-исследовательской работы институтов и кафедр психиатрии все еще имеет место многопроблемность, многотемность, малая актуальность тем;

4)    в методах научного исследования крайне мало представлена комплексность и коллективность. Как правило, научные сотрудники институтов и кафедр психиатрии работают в одиночку;

5)    в институтах и кафедрах (клиниках) медицинских вузов почти нет творческих научных дискуссий, имеющих исключительное значение для развития науки;

6)    коллективы институтов и кафедр психиатрии не объединены решением жизненно важных проблем; отдельные клиники, лаборатории, отделы разобщены и не всегда живут дружной, единой семьей.

Не случайно поэтому научные институты и кафедры психиатрии за последние годы не разработали серьезных методик исследования больных и не дали научно обоснованных и эффективных методов терапии.

Многие из указанных недостатков имеются и в работе лечебных психиатрических учреждений.

Такое положение обязывает нас решительно перестраивать психиатрию на основах учения И. П. Павлова.

В активной перестройке психиатрии на основах павловского учения уже отмечаются серьезные успехи.

К чему же приводит развитие идей Павлова в психиатрии?

а)    оно приводит к полному разгрому и ликвидации вирховианских принципов, еще имеющих распространение в психиатрии;

б)    оно приводит к ликвидации существовавшего до сих пор разрыва между физиологическим учением И. П. Павлова и соврем ен ной психиатрией;

в)    оно приводит к созданию монолитной естественно-научной теоретической базы для психиатрии;

г)    оно приводит к расширению нашей власти над больным организмом, к расширению возможностей направленного действия на организм.

Идея нервизма, пройдя сложный путь развития в борьбе с различными реакционными теориями и достигнув наиболее высокой ступени в великом творении И. П. Павлова, нашла свое утверждение в науке социалистического общества.





Н. И. Бондарев

Военно-медицинская академия имени С. М. Кирова

Разрешите доложить о том, как кафедра психиатрии Военно-медицинской академии имени С. М. Кирова перестраивает свою работу в связи с решениями павловской сессии.

Осенью 1950 г. Ленинградское общество невропатологов и психиатров заслушало и обсудило четыре доклада о задачах общества, вытекающих из решений павловской сессии. Тогда же состоялось специальное заседание общества, на котором проф. Н. И. Озерецкий и проф. В. Н. Мясищев доложили о перестройке работы кафедр невропатологии и психиатрии медицинских институтов Ленинграда и Научно-исследовательского института имени В. М. Бехтерева в свете учения И. П. Павлова.

На заседании выступили все профессора кафедр Ленинграда с критикой своих ошибок и с планом перестройки работы каждой кафедры на будущее время.

В порядке реализации решений павловской сессии были поставлены доклады, посвященные лечению сном. По докладам развернулись оживленные прения, в которых были сделаны критические замечания, и многие выступающие поделились своим опытом в лечении сном.

На двух заседаниях общества горячо обсуждался доклад Н. А. Хромова на тему «Критика немарксистских взглядов в вопросе соотношения физического и психического».

В своем выступлении докладчик подверг острой критике работы профессоров В. Н. Мясищева, М. О. Гуревича, И. Ф. Случевского и Р. Я. Голант.

На заседании общества был сделан доклад Г. В. Зиневича о состоянии психиатрической и неврологической помощи в Ленинграде. Была принята резолюция, отмечающая начавшуюся перестройку работы в больницах соответственно учению Павлова об охранительном торможении.

Существенным недостатком работы общества является то, что не было организовано специальных заседаний по пересмотру отдельных проблем психиатрии и невропатологии в свете учения И. П. Павлова; не было организовано критического рассмотрения некоторых монографий и учебников; недостаточной была помощь общества городским психиатрическим больницам в коренной перестройке их работы на основе учения И. П. Павлова о высшей нервной деятельности и реализации приказа министра здравоохранения СССР о связи больниц с поликлиниками и диспансерами; не было реализовано намеченное планом заседание с докладами о трудовой терапии.

Самым крупным недочетом в работе общества нужно признать то, что своевременно не были вскрыты и осуждены ошибки ленинградских психиатров — последователей психоморфологического направления сторонников применения префронтальной лейкотомии.

Теперь разрешите остановиться на перестройке работы кафедры психиатрии Военно-медицинской академии имени С. М. Кирова.

Материалистическое направление в клинике в вопросах этиологии и патогенеза психических заболеваний было заложено еще основоположником отечественной психиатрии И. М. Балинским.

В. М. Бехтерев выступал с яркой критикой реакционных взглядов Вейсмана, Кречмера, Фрейда, Вундта, Кауфмана и других представителей реакционной идеалистической зарубежной «науки».

В. П. Осипов в 1906 г. дал патофизиологическое объяснение кататонии. Несмотря на большие заслуги перед отечественной психиатрией, В. М. Бехтерев и В. П. Осипов не были последовательными материалистами-диалектиками и недооценили в. свое время учение И. П. Павлова о физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности. Этим по существу объясняется то, что клиника до) объединенной павловской сессии (в 1950 г.) не стояла на позициях учения И. П. Павлова в понимании этиологии, патогенеза и лечения психических заболеваний.

Известно, что В. П. Осипов в своих трудах без достаточной критики излагал реакционную «теорию» Менделя — Моргана — Вейсмана о значении наследственности в психиатрии. Это нашло свое отражение и в работах его учеников: Н. И. Бондарева — о соотношении наследственных форм эпилепсии и циклофрении, В. Е. Макарова — о типах конституции и Н. Н. Тимофеева — о так называемых эндогенных психозах.

Кафедра длительное время изучала патогенез маниакально-депрессивного психоза в свете эндокринно-гуморальных нарушений, без учета ведущей роли в возникновении этого заболевания нарушений высшей нервной деятельности (В. П. Осипов, Н. И. Бондарев).

Наиболее крупная ошибка была допущена мной в 1948 г., когда теоретически необоснованно и практически неоправданно я произвел с лечебной целью префронтальную лейкотомию нескольким больным.





А. С. Чистович

Институт физиологии имени И. П. Павлова (Ленинград) Академии наук СССР

Выступая на настоящем совещании, я чувствую особую ответственность, так как принадлежу к числу тех психиатров, которым довелось работать с И. П. Павловым.

Несмотря на то что я боролся, как известно, против концепции проф. М. О. Гуревича, выступал многократно устно и письменно против психофизиологических концепций проф. В. Н. Мясищева, это, конечно, далеко не все, что можно и нужно было сделать. Я тем более признаю свои ошибки, что был не строг в методологическом отношении и к самому себе. Я имею в виду мое совершенно неуместное и неправильное выступление на съезде психиатров и невропатологов в 1948 г., которое произвело впечатление пропаганды идей фрейдизма.

Критика в мой адрес была суровой, но заслуженной. Фрейдистом я никогда не был; еще в 1929 г. свою первую печатную статью я посвятил критике теории психоанализа, но, очевидно, некоторые вопросы оставались непродуманными до конца 1948 г.

Посмотрим, как перестроил свою работу Институт имени В. М. Бехтерева.

Е. А. Попов дал очень интересную характеристику ошибок, которые совершаются при перестройке психиатрии. В данный момент самым опасным является позиция таких психиатров и невропатологов, которые заявляют, что они уже перестроились, заменив психопатологические термины патофизиологическими, а затем в своей дальнейшей работе проводят свои старые спекулятивные, схоластические объяснения в патофизиологическом освещении. Но ведь павловский подход является не объяснением, а методом исследования. Этим грешат многие психиатры. Это и есть та «словесность», против которой восставал И. П. Павлов, привычка проверять им каждый свой шаг мысли, согласием с действительностью, чисто логическая работа, целиком построенная только на гипотезах, на предположениях.

Я имею основание на этом задержаться, потому что наше ленинградское правление Общества психиатров только на прошлой неделе заслушало подобного рода «словесность» в выступлении проф. И. Ф. Случевского. И. Ф. Случевский перестал уже быть психиатром, для него трудности возникают лишь в вопросах эмоциональных нарушений. И. Ф. Случевский, пользуясь патологической инертностью, фазовыми состояниями первой и второй сигнальной системы, без труда объясняет любой синдром психического заболевания. За 20 минут вся общая психопатология была изложена в патофизиологической, с позволения сказать, интерпретации.

Ошибки И. Ф. Случевского, о которых упоминал В. М. Пахомов, приобретают особое значение потому, что он читает на кафедре Института усовершенствования врачей. Заставлять врачей-курсантов упражняться в этой совершенно бесполезной «словесности» и ненужных интерпретациях и объяснениях просто вредно, а вопрос о кадрах — сейчас действительно самый острый вопрос для нас, и то, как мы их готовим, имеет огромное значение.

Я думаю, что единственно правильным путем построения психиатрии на основе физиологического учения И. П. Павлова может быть лишь неустанная кропотливая работа до накоплению клинических и экспериментальных фактов, которые позволили бы возможно разностороннее и целостнее понять нарушения высшей нервной деятельности, лежащие в основе отдельных симптомов, синдромов и заболеваний.

Могут ли на этом пути возникнуть ошибки? Я уверен, что не только могут, но и неизбежно будут. Ведь над тем обстоятельством, что в нашем журнале «Невропатология и психиатрия» в разделе психиатрии в последнее время реферативные статьи и исторические обзоры стали резко преобладать над оригинальными исследованиями, стоит задуматься.

Историографическими изысканиями, конечно, надо заниматься, но они не должны заслонять работы по построению новой павловской психиатрии.

Некоторые психиатры и невропатологи указывают, что якобы отсутствуют апробированные методики для исследования высшей нервной деятельности. Это неверно. Достаточное количество методик вышло из лаборатории А. Г. Иванова-Смоленского. Их число увеличивается, и чем больше исследователь будет работать в этой области, тем больше будет и методических приемов. Из этого следует сделать вывод, что для тех, кто вступает на новый путь, нужна товарищеская поддержка и своевременная критика, но в менее резкой форме, чем по отношению к тем, кто шел по заведомо неправильному пути.

Павловский принцип детерминизма обязывает нас не отрывать исследований патофизиологического характера, исследований нейродинамики от изучения этиологии и патогенетических механизмов. И. П. Павлов в своей первой статье, посвященной психиатрическому материалу, останавливается на вопросе об определяющих причинах заболевания. Мы знаем, что и в лаборатории А. Г. Иванова-Смоленского изучение нарушений высшей нервной деятельности сочетается с изучением причин, их вызвавших.

Работа в клинике, которой я заведую, проводится путем клинических и экспериментальных исследований. Мы исследуем больных в динамике и в пределах наших возможностей комплексным методом; кроме того, проводим экспериментальные исследования на животных.

Предметом наших исследований на первых порах был аментивный синдром. Хотя нас интересовали прежде всего-нарушения со стороны второй сигнальной системы в ее взаимодействии с первой, мы убедились в невозможности изолировать деятельность сигнальных систем от .подкорки. Поэтому комплексность в исследовании больного является обязательным условием.

Мы убедились в том, что нарушения высшей нервной деятельности никогда не ограничиваются обеими сигнальными системами; такие же закономерные нарушения мы видим и со стороны безусловных рефлексов. Изучение таких вегетативных функций, как дыхание, сердечная деятельность, азотистый и углеводный обмен, лейкоцитарная реакция, показало, что нарушение кортикальной регуляции вызывает изменения вышеуказанных нормальных физиологических функций.

Мы стремились установить и этиологию изучаемых психозов. Может быть, психиатрам это покажется странным, но мы включили в наш комплекс микробиологические исследования и натолкнулись на ряд фактов, которые могут быть объяснены только с позиций павловской физиологии.

Я не считаю, что работа нашей клиники является чем-то исключительным, и могу с уверенностью оказать, что такого рода исследования могут вестись в большинстве клиник вузов и в научно-исследовательских институтах Советского Союза.

Мне кажется, что для осуществления этого в ближайшее время при двух ведущих физиологических институтах в Москве и Ленинграде надо организовать кратковременные циклы лекций для заведующих кафедрами и преподавателей, чтобы обучить их методикам исследования высшей нервной деятельности человека.





И. В. Стрельчук

Институт высшей нервной деятельности Академии наук СССР

На объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР в докладах акад. К. М. Быкова и проф. А. Г. Иванова-Смоленского и развернувшихся прениях были вскрыты недостатки в разработке учения И. П, Павлова и намечены пути дальнейшего развития советской медицины. А. Г. Иванов-Смоленский подверг справедливой критике имевшее значительное распространение в психиатрии реакционное антипавловское психоморфологическое направление. Объединенная сессия привела к коренному перелому в психиатрии, к победе в ней павловского направления.

В порядке самокритики я хочу сказать об ошибках, допущенных в моих работах. В монографии «Клиника и терапия наркоманий», изданной в 1940 г., я без должной критической оценки привел психокатарзис Франка, близкий к фрейдистским концепциям. Во второй своей монографии «Хронические алкогольные галлюцинозы» я не вскрыл нервных механизмов этого заболевания, чем снизил значение работы. Проводя клинические, биохимические и терапевтические исследования и еще не владея тогда методикой исследования высшей нервной деятельности человека, я не изучал нейродинамики данного заболевания.

В столкновении между прогрессивным материалистическим учением И. П. Павлова и реакционными идеалистическими концепциями выражается противоречие между идеализмом и материализмом. Маркс — Энгельс — Ленин — Сталин учат нас, что пережитки старого, вредного долго сохраняются, мешая развитию, движению вперед.

Исходя из этого, не следует забывать, что некоторые противники учения И. П. Павлова, которые в течение долгих лет вели борьбу против проникновения учения И. П. Павлова в психиатрию, еще не разоружились. Об этом ярко свидетельствует выступление А. С. Шмарьяна как на страницах журнала «Невропатология и психиатрия», так и на настоящем заседании, когда он пытается свести все свои глубоко порочные ан-типавловские концепции лишь к отдельным ошибкам или просто недооценке учения И. П. Павлова.

А. С. Шмарьян вчера заявил, что ему приписывают ошибки. Из этого следует, что он не оценил должным образом критики, направленной в его адрес, не сделал для себя соответствующих выводов после объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР и настоящего совещания. А. С. Шмарьян продолжает оставаться на своих антипавловских позициях. Его высказывания необходимо рассматривать не иначе, как ревизию павловского учения, когда он заявляет, что намерен заново перестроить учение о высшей нервной деятельности.

Необходимо также отметить, что А. С. Шмарьян не подверг должной критике горячо пропагандировавшийся и внедрявшийся им в практику порочный метод лейкотомии, ныне запрещенный соответствующим приказом министра здравоохранения СССР.

Следует прямо сказать, что не такого рода самокритика ожидалась от А. С. Шмарьяна, и она ни в коей мере не может удовлетворить участников данного заседания. Все это указывает лишь на то, что А. С. Шмарьян еще полностью не осознал и не преодолел своих многолетних ошибок, он еще продолжает цепляться за свои порочные идеалистические и механистические концепции, т. е. было бы наивно считать, что А. С. Шмарьян полностью разоружился.

Не сделал должных выводов после объединенной сессии и проф. М. О. Гуревич, который не .выступил в печати и не подверг критике свои порочные концепции и, таким образом, полностью не признал своих ошибок. Вчерашнее выступление М. О. Гуревича глубоко разочаровало тех, которые ожидали от него подлинной критики своих ошибок. Вместо этого большая часть его выступления была попыткой убедить участников заседания в том, что описанный им психосензорный синдром не имеет ничего общего с «мозговой патологией». Однако это ему не удалось, ибо всем ясно, что нет никакой разницы между понятием узкого локализационизма и лжетеорией мозговой патологии. М. О. Гуревичу следует учесть, что если он дальше будет придерживаться своих ошибочных концепций, то этим он окончательно изолирует себя от советских психиатров.

Проф. В. П. Протопопов, когда-то много сделавший на Украине в деле внедрения учения И. П. Павлова в психиатрию, в последние годы отошел от него. В последних своих работах он стал уклоняться от павловского пути, явно тяготея к некоторым ошибочным установкам И. С. Бериташвили и П. К. Анохина. В своем вчерашнем выступлении В. П. Протопопов продолжал отстаивать свои индетерминистические тенденции спонтанной деятельности, причем положения, выдвинутые докладчиками относительно его работ, удивили В. П. Протопопова; очевидно, эта критика была для него неожиданной. Однако о его ошибках указывалось на научном совете по проблемам павловского учения в июне 1951 г. На них также указывал акад. К. М. Быков в статье, помещенной в газете «Правда» от 26/VII 1951 г.

К. М. Быков по этому поводу писал: «Научный совет исправлял некоторые ошибочные толкования проф. Протопопова о закономерностях, связанных с изучением навыков у животных». И далее: «В прошлом году вышел сборник статей под редакцией проф. В. П. Протопопова „Исследование высшей нервной деятельности в естественном эксперименте”. Несмотря на то, что помещенные в сборнике экспериментальные работы, посвященные изучению двигательных условных рефлексов, имеют ряд достоинств, сборник в целом по принципиальным вопросам отходит от учения И. П. Павлова. В. П. Протопопов, пытаясь создать свою теорию образования навыков на основе стимульно-преградной ситуации, запутывает весь вопрос и выдвигает несуществующие особые свойства навыков у животных, якобы отличающие эти свойства от условных рефлексов».

Развернутая критика ошибочных положений В. П. Протопопова дана в журнале «Высшая нервная деятельность» № 4 за 1951 г. В своем выступлении на данном заседании

В. П. Протопопов не привел каких-либо убедительных аргументов, отводящих критику докладчиков.

В. П. Протопопов для доказательства так называемой спонтанной активности приводит случаи, когда собака совершенно спокойно сидит перед решеткой, за которой лежит мясо. На основании этих наблюдений он утверждает, что при этих наблюдениях спонтанная активность в виде реакции преодоления слаба.

При возбуждении собаки, ее попытки сокрушить решетку и достать пищу, В. П. Протопопов утверждает о наличии, спонтанной активности в виде реакции преодоления.

Эти элементарные факты просто объясняются с позиций физиологического учения И. П. Павлова указанием на роль интерорецептивных сигналов в первом случае и голодом — во втором. Зачем же при объяснении этих фактов понадобилось В. П. Протопопову выдвигать концепцию о спонтанной активности? Дело в том, что он шел не от фактов к выводам, а старался в свои неправильные теоретические положения втиснуть те или иные факты, пренебрегая при этом элементарными положениями учения о высшей нервной деятельности.

В. П. Протопопов пытается свести все свои ошибки к терминологии, заявляя, что «терминология тогда только опасна, когда она отражает содержание», что терминология, которую он применял, «обозначает лишь определенные объективно наблюдаемые явления в эксперименте».

Необходимо твердо сказать, что дело не в терминологии, а в существе, что В. П. Протопопов отошел от павловского учения и воспринял порочные концепции И. С. Бериташвили и П. К. Анохина. Никто не упрекал В. П. Протопопова в проведении биохимических исследований. Речь идет о том, что он не учитывал при этих исследованиях ведущей роли корковых влияний. В. П. Протопопов обратился к докладчикам с заявлением обдумать его аргументы и сам выразил желание рассмотреть их критические заявления.

Приходится с огорчением констатировать, что В. П. Протопопов не учел критики на научном совете по проблемам физиологического учения академики И. П. Павлова при Президиуме Академии наук СССР в июне 1951 г. и выступления в газете «Правда» акад. К. М. Быкова и до сих пор не подверг критике свои ошибочные позиции.

Объединенная сессия Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР поставила перед советскими психиатрами следующие задачи: исследование физиологии и патологии высшей нервной деятельности человека и животных, изучение второй сигнальной системы и ее взаимодействия с первой сигнальной системой, экспериментальное изучение важнейших проблем клинической и профилактической медицины, разработка новых методов лечения, опирающихся на учение

И. П. Павлова, подготовка научных кадров по физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности.

Однако, как правильно сказал в своем вступительном слове А. Г. Иванов-Смоленский, некоторые из постановлений сессии выполняются слабо или не выполняются вовсе. Мы были бы рады услышать, что Министерство здравоохранения СССР и Академия медицинских наук СССР намерены уделить значительно больше внимания подготовке кадров. Для профессорско-преподавательского состава необходимо провести специальный цикл лекций по физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности. Необходимо повышать квалификацию врачей психиатрических учреждений, а также готовить через ординатуру, аспирантуру и докторантуру кадры молодых специалистов нового типа, которые, наряду со знанием клинической психиатрии, должны быть надлежащим образом подготовлены но физиологии и патофизиологии высшей нервной деятельности.

Мы были бы удовлетворены, если бы Министерство здравоохранения СССР и Академия медицинских наук СССР создали соответствующий организующий центр, который возглавил бы работу по перестройке советской психиатрии на основе учения И. П. Павлова, ибо отсутствие такого центра приводит к самотеку, кустарщине или вульгаризации учения великого физиолога. Необходимо, чтобы Министерство здравоохранения СССР в своем плане предусмотрело строительство благоустроенных психоневрологических санаториев, психоневрологических больниц, что даст возможность полностью реорганизовать режим психиатрических учреждений на павловских принципах.

А. Г. Иванов-Смоленский в своем докладе на объединенной сессии Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР указывал, что: «Павловское учение как в своих исходных принципиальных положениях, так и в своих широких и всегда притом экспериментально обоснованных обобщениях •требует от многих из тех, кто обращается к нему, в вопросах физиологии и патологии нервной системы или в вопросах медицинского, клинического характера значительной перестройки и отказа от многих общепринятых, ходячих, привычных взглядов и установок»53.

Задача настоящего заседания заключается в том, чтобы дружными усилиями советских психиатров провести перестройку советской психиатрии на базе учения И. П. Павлова. Это откроет перед ней огромные перспективы в деле дальнейшего ее прогрессивного развития, создаст единый фронт психиатров, прочно стоящих на почве творческого развития великих идей И. П. Павлова.



П. П. Бондаренко

Кафедра философии Академии медицинских наук СССР

Мы являемся участниками значительного события в развитии нашей психоневрологической науки. Перед нами стоит ответственная задача — глубоко критически вскрыть и устранить все то враждебное и наносное, что препятствует плодотворному развитию великого учения Павлова, расширившего естественно-научные основы марксистско-ленинского мировоззрения нашей партии, что мешало перестройке лечебно-профилактического дела в области психиатрии и невропатологии на основе павловского учения. Подходя к решению этой задачи, мы должны проникнуться чувством огромной ответственности перед нашим государством, перед партией за дело, которое мы сейчас выполняем. Народ, страждущие больные, многочисленная армия советских врачей ждут от нас действенных и плодотворных указаний о том, как необходимо творчески использовать учение великого физиолога для перестройки всей нашей научно-исследовательской и лечебной работы в области психиатрии и неврологии.

Мы слышали здесь немало выступлений. Подавляющее большинство из них выражает искреннее стремление и заботу об улучшении состояния дела в области психоневрологии, вносит творческие и деловые предложения по вопросам плодотворного применения павловского учения в клинике и в подготовке кадров. К сожалению, мы мало еше слышали голосов врачей-практиков, которые осуществляют большое дело лечения больных. Президиум нашего совещания, как мне кажется, должен дать больше возможности врачам-практикам высказать наболевшие у них вопросы, памятуя указание великого вождя, товарища Сталина, что наука должна чутко прислушиваться к голосу п